Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 11 – Камелия Найт

В трапезной делается очень тихо. Агнесса у стены перестаёт стелиться и настораживается — почуяла, что разговор свернул не туда, куда она рассчитывала. А дракон медленно откидывается на спинку кресла и глядит на меня не мигая, и вертикальные зрачки сужаются в две злые чёрточки.

— За месяц никто из моих людей этого не разглядел, — произносит он тихо. — А ты разглядела за четверть часа.

— Ваши люди в этих книгах живут годами, ваша милость, глаз замылился. А я гляжу впервые, мне и видно свежо. — Я откладываю перо и складываю руки на коленях, смиренно, как здесь положено. И всё же не могу удержаться, договариваю, хотя, может, и зря: — Только вот беда. Тот, кто крадёт у вас по-крупному, теперь узнает, что в вашем доме завёлся кто-то, кто умеет читать эти книги правильно. И жить такому человеку он вам не позволит.

Договорила — и сама холодею, потому что не о нём я сейчас, а о себе. Дому Агнессы я нужна мёртвой к приезду лекаря. А если этот дракон встанет, поблагодарит за услугу и уедет один, то к вечеру обоих заказчиков разом уважат одной бумагой: умерла, мол, гостья своей смертью, слаба была и телом, и духом. И спорить с той бумагой будет уже некому.

Дракон молчит долго, и молчание тянется, как плохой долг. Потом переводит взгляд на Агнессу, и та под этим взглядом словно делается ниже ростом.

— Настоятельница. Гостья едет со мной.

— Ваша милость! — Вся приторность слетает с Агнессы разом, голос делается визгливым. — Да как же можно, за неё уплачено, у неё скорбь великая, ей молиться надо, душу отца спасать…

— За неё уплачено, — повторяет он, и я слышу, как в этих двух словах он понимает всё разом: и за что в таких тихих местах платят вперёд, и что за скорбь тут врачуют. — Кем и за что, допытываться не стану, некогда мне. Одно скажу: мне она нужнее, чем твоим святым стенам. Назови цену — во сколько тебе встанет забыть, что эта девка вообще у тебя гостила.

Вот оно, Талия. Тебя не спасают — тебя перекупают, прямо здесь, поверх головы у взбешённой настоятельницы, как перекупают спорный воз соли на глазах у прежнего хозяина. И, если честно, впервые за весь этот месяц я не против, чтобы меня купили. Лишь бы увезли за эти ворота. А там уж я сама разберусь, во что обошлась и во что ещё обойдусь.

Торгуются они долго и, надо отдать должное, всерьёз. Агнесса заламывает несусветное: тут и пансион за месяц вперёд, и «понесённые труды», и особо, вполголоса, за «беспокойство перед благодетелями», под которыми она имеет в виду Северину, хоть имени и не называет. Дракон слушает вполуха, будто она не цену набивает, а отгоняет мух, а потом роняет своё число — вдвое меньше, и таким тоном, что ясно: третьего слова не будет. Агнесса кривится, охает, поминает святых, но я вижу по её быстрым сухим глазам, что она давно согласна и просто по привычке дожимает последний грош. Торговаться она умеет, этого не отнять. Одна порода, до последней жилки.

Стою у стены, куда меня задвинули, молчу, как велено, но считать не перестаю — этого не отнять даже здесь. И счёт выходит невесёлый. За меня живую сейчас платят меньше, чем Северина отдала за меня мёртвую. Занятная арифметика: мёртвая я освобождала мачехе весь дом сразу, чисто и без хлопот, а живую надо ещё увезти, спрятать, с кем-то сторговать — сплошная морока. Знала бы раньше, что вся моя цена упирается не в меня, а в чужое удобство, может, и не так убивалась бы ночами над отцовскими книгами. Хотя нет, кого я обманываю. Убивалась бы точно так же. Книги-то были отцовские.