Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 6 – Камелия Найт

Угроза простая, без затей, и я верю ей сразу — синяк под глазом у Милы тоже ведь кому-то так «помогли». Но откладываю перо аккуратно, чтобы не капнуть, и объясняю ровно, будто мы торгуемся о ценах на воск:

— Рука пишет, матушка. Это голова мешает. Ваша бумага не стоит чернил. Доверенность на торговый дом без свидетеля от Гильдии — пустой лист, по нему Северине ни один поставщик и мешка соли не отпустит. Хартвуды в Гильдии числятся тридцать лет, а гильдейское дело подписывают при гильдейском мастере. Без него мачеха пойдёт с этой бумагой в торговый ряд, и её оттуда выставят со смехом.

Агнесса молчит и считает — она ведь тоже умеет считать, по-своему. Я жду, пока в её глазах шевельнётся сомнение, и добавляю тише, услужливее, будто и правда пытаюсь помочь:

— А заставите подписать так, без Гильдии, да пустите дело в ход, — в ряду первым делом спросят: где это купеческая дочь Хартвуд прикладывала руку? В отчем доме, при мастере? Или в тихом месте, без свидетелей? Гильдия таких вопросов не любит и ходить с ними умеет далеко.

Теперь она смотрит на меня по-настоящему — как на строку, что испортила ей всю чистовую страницу.

— А может, Гильдия про тебя и не вспомнит, — тянет она вкрадчиво. — Кто ты ей? Дочь при вывеске, сама сказала. Была девка, нет девки, мало ли их пропадает.

— Хартвуды платят в гильдейскую казну тридцать лет, матушка. Пропадёт имя — придут спрашивать. Не по доброте душевной. Просто деньги с этого имени идут в казну исправно, и убыток там заметят быстро.

Правда тут ровно наполовину. Хватится ли меня Гильдия на самом деле — одним богам известно, для них я пустое место. Но Агнесса этого не знает, а проверять ей некогда, и пока именно то, чего она обо мне не знает, держит меня на этом свете крепче любого замка.

Она отходит к двери, стоит немного молча. Потом оборачивается, и на сухое лицо наползает та самая приторная ласка, под которую, я уже поняла, хорошо не просыпаться.

— Знаешь что. Хватит тебе киснуть в этой яме, — говорит она снова тёплым, обволакивающим голосом. — Есть у меня наверху комната. Светлая, с печью, постель сухая, горячее в мисках, и никаких вёдер. Поживёшь, отдохнёшь, подумаешь на свежую голову — и про бумагу, и про Гильдию. Торопить не стану, я по-матерински.

А я слышу за этой добротой совсем другое. Тёплая комната — это наверху, где топят. Там, где по кругу поёт немолодой голос, тот самый, что доносился ко мне ночью через отдушину. Там, где держат уже сломанных. Вот, значит, куда ведёт «слишком грамотная»: не в петлю сразу, сначала в тепло — образумить лаской, раз страхом не вышло. А там, глядишь, и сама всё подпишешь, лишь бы обратно в сырость не вернули. Ту, что поёт наверху, ведь тоже когда-то ласково позвали «подумать на свежую голову».

— Спасибо, матушка. Вы очень добры, — говорю и опускаю глаза, как положено смиренной гостье.

Соглашаться нельзя, отказаться нельзя. Значит, надо тянуть. Тянуть, как тянут просроченный вексель, по которому пока нечем платить.

Вечером Мила приносит хлеб и задерживается в келье дольше обычного. Косится на дверь, шепчет:

— Правда, что тебя наверх переводят?

— Правда. Матушка расщедрилась.

Она бледнеет так, что жёлтый синяк под глазом делается ярче.

— Ты не ходи туда. Не соглашайся. — Голос у неё срывается. — Кого наверх зовут «подумать», те потом делаются тихие, а после их и вовсе нет. Приедет лекарь, напишет бумагу — и нет человека. Мамаша Сольвейг вон всё пела, помнишь, через стенку? Отпела своё.