Книга Сто жизней Сузуки Хаято 2, страница 32 – Мария Дубинина, Сора Наумова

— Как давно ты не пьешь? – спросил Ишинори.

Хонами отвела взгляд. Хаято поднял с пола гребень – между зубьев застряли длинные черные волоски, много волосков.

— Она отказывается пить, – пожаловалась госпожа Куромэ.

Ишинори обернулся к Дзаннину.

— Немедленно принесите воды!

Когда поручение было исполнено, Ишинори протянул наполненную пиалу из расписного фарфора девушке.

— Пожалуйста, не заставляйте меня, – прохныкала она. – Я не могу! Это слишком… унизительно… Папа, мама, – она бросила взгляд влажных глаз на отца, – не заставляйте меня!

Тогда Ишинори опустился на колени возле Хонами.

— Ты должна быть храброй, Хонами-тян. Зло способно заползти в любую душу, но лишь та, что отчается, никогда не отыщет спасения. Ты понимаешь меня? Это проклятие пожрет сначала твое тело, а потом примется за твою душу. Такой судьбы ты хочешь? Такой подарок сделаешь своим родителям? Пока ты сильнее этой пакости, ей тебя не одолеть.

Хаято никак не ждал от него столь проникновенной речи, успел позабыть, каким ласковым и милым он может быть перед чужими людьми. Конечно же, девушка дрогнула. Бледное лицо тронул смущенный румянец, она бросила робкий взгляд на отца и кивнула.

— Хорошо. Я сделаю это.

Она приняла пиалу, но руки так дрожали, что до губ она донесла лишь пару глотков воды. Впрочем, и их хватило. Хонами жадно припала к тонкому фарфору, несколько капель сорвались с края и жемчугом застыли на подбородке. А после впитались без следа.

Хонами скривилась, будто почувствовала острую резкую боль. Пиала выпала из пальцев, и Ишинори не успел ее поймать, пристально глядя на происходящие с девушкой изменения. У всех на глазах она потемнела лицом, уголки маленького рта растянулись в стороны едва не до ушей, губы истончились, и сквозь красную краску проступила мертвенная синева. Хонами горестно вздохнула, явив ряды острых рыбьих зубов. И только Хаято моргнул, как на щеках и лбу у нее выступили серебристые чешуйки, глаза выпучились, а ресницы пропали вместе с веками. На скамеечке под сенью садовой беседки сидела жуткая рыбина с тусклыми длинными волосами, наряженная, будто в злой шутке, в многослойное женское платье с парчовой накидкой.

— А-а-а-а… – промычала она, и круглые глазища наполнились слезами. – А-а-а-а!..

Похоже, в таком отвратительном обличии она не могла говорить, только тянула одну горестную ноту. Хаято поначалу испугался, а потом за испуг стало безумно стыдно. Он опустился на колени рядом с Ишинори и взял девушку за руку.

— Мы все исправим, – пообещал он, чувствуя небывалый подъем сил. – Клянусь!

Девушка-рыба вырвала у него ладонь и закрыла лицо широкими рукавами. Мать обняла ее, позволяя спрятаться на своей груди. Ветер качнул ветви гинкго^[4] над беседкой, и с них сорвался сухой листок и не спеша пролетел перед лицом Хаято, чтобы упасть в ноги опозоренной красавицы.

Чуть позже, когда Хонами опустила руки и показала свой прежний облик, мать увела ее в дом, а отец позволил ученикам оммёдзи свободно ходить где им вздумается. Казалось, вновь увидев дочь такой, он совсем потерял надежду и веру, что кто-то сможет это остановить. Хонами таяла, и не ясно, какой восход солнца станет для нее последним.

— Учитель что-то выяснил, – сказал Хаято. – Он бы не пропал, если бы не взял след.