Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 91 – Мелина Боярова, Амари Санд

Однако современная девчонка из двадцать первого века не могла просто так сдаться.

— А если я скажу «нет», Дмитрий Николаевич? — склонила голову набок и улыбнулась уголками губ. — Что тогда? Не отправите ли вы меня снова на конюшню за дерзость?

Зал ахнул, несколько впечатлительных дам бухнулись в обморок. Но я должна была вскрыть эту рану прямо здесь, в присутствии императорского двора.

Дмитрий замер. На его лице отразилась глубокая боль. Он опустил голову на мгновение, но после снова посмотрел на меня с такой нежностью и готовностью принять любой удар, что я поняла — он действительно искупил тот жестокий поступок. Тем, что публично признался в любви, наплевал на условности и не побоялся выставить свои чувства к крепостной девке на всеобщее обозрение.

— Если откажешь, — произнес он так тихо, что расслышала только я, — то останусь рядом до тех пор, пока ты не поверишь мне снова.

— Встаньте граф, — потянула его наверх, заставляя подняться. — Я согласна. Но предупреждаю: кроткой жены вы не получите. Вам придется терпеть мои реформы и в доме, и на работе.

— Согласен на все условия, любовь моя! — Дмитрий рассмеялся так открыто и счастливо, что у меня на глазах выступили слезы.

Ни разу за все это время я не видела его таким сияющим и воодушевленным. Он обнял меня за талию и притянул к себе, наплевав на приличия и протокол. И особенно на Анну, которая наблюдала за нами с выражением бешеной зависти и брезгливости на лице, а также на ее брата, в чьих глазах светился лишь холодный расчет.

— Поздравляю! — в оглушительной тишине раздались сухие хлопки.

Николай направился к нам, волнорезом рассекая толпу аристократов. Я почувствовала, как Дмитрий напрягся и крепче прижал меня к себе, готовый бороться до последнего. Император остановился в двух шагах от нас, рассматривая меня со странным выражением лица.

— Дмитрий Николаевич, вы всегда отличались оригинальностью, — произнес он добродушным тоном. — Однако Россия сегодня нуждается не в скандалах, а в тех, кто способен ее лечить.

Император выразительно посмотрел на Бенкендорфа, а затем снова на меня.

— Учитывая особые заслуги девицы Татьяны перед короной, спасение генерал-губернатора и неоспоримые успехи в обустройстве лазаретов, я нахожу возможным наградить Татьяну Степанову личным дворянством, — провозгласил он торжественно.

По залу пронесся слаженный вздох. Для студентки-историка из двадцать первого века подобные слова из уст императора звучали фантастически. С этого момента я больше не была вещью, а принадлежала самой себе.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубоком реверансе. — Обещаю, что мои труды заставят Петербург позабыть о лихорадке быстрее, чем о сегодняшнем вечере.

У Николая едва заметно дрогнул уголок рта. Кажется, моя дерзость начинала его забавлять. Кивнув мне, он развернулся и ушел, давая понять, что инцидент исчерпан.

И только Анна не могла смириться с тем, что ее лишили главного оружия. Александр отвел сестру в сторону и что-то холодно ей высказывал. Она пыталась возражать брату, активно жестикулировала, но он оставался равнодушен. Вражда со мной могла повредить его карьере, поэтому Бенкендорф, не колеблясь, выбрал сторону победителя.

— Ты проиграла, Анна, — прошептала одними губами, глядя ей прямо в глаза.