Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 85 – Мелина Боярова, Амари Санд

— Не я, — покачала головой. — Государь принял это решение. Возьмите! — протянула томик его же стихов, изданных недавно. — В Сибири вам понадобится напоминание, кем вы были до того, как решили поиграть в политику.

— К чему это теперь? — Рылеев коснулся обложки дрожащими пальцами. — Мы проиграли. О нас позабудут раньше, чем мы доберемся до Иркутска.

— Вас не забудут! — заверила его с жаром. — Ваши стихи будут учить в школах через сто и двести лет. Дети будут декламировать «Думы», а историки — спорить о ваших помыслах. Вы уедете, но ваше слово останется здесь, в граните этого города. Вы победите время, Кондратий Федорович, а это важнее поражения на площади.

Рылеев взглянул на меня с изумлением, даже с испугом. В тюремной камере мои слова звучали, как безумное откровение. Поэт порывисто прижал книгу к груди, а в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя искра увлеченного человека.

— Прощайте, Кондратий, — кивнул ему Дмитрий.

Мы вышли из темных подземелий на морозный воздух и остановились неподалеку. Граф долго смотрел на темные стены крепости, прислонившись к парапету моста.

— Ты изменила их судьбу, — произнес он глухим голосом. — Спасла пять жизней, переломив волю императора. Вырвала врагов из лап смерти.

— Они мне не враги, — я плотнее запахнула тулуп и подняла воротник, спасаясь от пронизывающего ветра. — Эти люди хотели как лучше, но не понимали, как обойтись без крови.

Дмитрий повернулся ко мне, обжигая взглядом, полным такого неприкрытого восхищения, что мне стало не по себе. Ни один человек так на меня не смотрел, ни в моем прошлом мире, ни в этом пугающем настоящем.

— Идемте домой, Дмитрий Николаевич, — я мягко улыбнулась, касаясь его руки, затянутой в перчатку. — Вам противопоказаны столь длительные прогулки. Не хватало еще простудиться на морозе.

Встреча с Рылеевым напомнила, что многих ошибок можно избежать, если вовремя позаботиться об этом.

Из тяжелого периода Сенатского восстания Россия вышла с гораздо меньшими потерями, чем в моем времени. Но впереди были новые знаковые события, которые кровью впишут в историю.

До осады Севастополя и позорного Парижского мира оставалось почти тридцать лет. И чтобы избежать негативных последствий, начинать перемены следовало уже сейчас.

Вечером я бесцеремонно вторглась в кабинет Дмитрия, который полулежал в кресле перед столом, заваленном грудой бумаг. Я решительно отодвинула их в сторону и положила перед ним большой лист бумаги.

— Нам недостаточно мыть руки, — огорошила его с ходу. — Медицина спасет тысячи жизней, но промышленность будет влиять на миллионы. Смотрите!

Я нарисовала железную колею и схематично изобразила паровоз Стефенсона. Прямая линия соединяла две точки — главные артерии страны.

— Что это? — Дмитрий с удивлением уставился на мои каракули. — Дорога? Но у нас уже есть тракт.

— Это чугунка, Дмитрий Николаевич, — железная дорога. И паровые машины, которые пролетят расстояние от Петербурга до Москвы за сутки без оглядки на распутицу, усталость лошадей и капризы погоды. Представьте военные полки, переброшенные из столицы на юг за три дня. Провиант, который не гниет в обозах. Пушечные ядра, которые подвозят к пушкам быстрее, чем враг успевает перезарядить ружья.

Я знала, что первая железная дорога появится в России лишь в тридцать седьмом году, и то — игрушечная, до Царского села. Но времени на подобные игрища у страны не было.