Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 84 – Мелина Боярова, Амари Санд

— Вот они! Те самые знаки… — выкрикнул радостно, указывая на мои чертежи и схемы дезинфекции.

Офицер выхватил у него листы, вглядываясь в мои записи.

— «Регламент чистоты рук», — прочитал он вслух с недоумением. — «Сортировка больных по степени тяжести» …

Перелистывая страницы, проверяющий находил только инструкции по санитарным нормам и графики проветривания палат.

— Это что, шутка? — посмотрел на меня с недовольством. — Где списки южан? Где манифесты?

— Это и есть мои манифесты, — я усмехнулась. — Если мытье полов кажется вам государственной изменой, то арестовывайте немедленно.

Офицер хмуро взглянул на чертежи скальпелей, после перевел взгляд на бледного Дмитрия, гордо вскинувшего голову. В его глазах отразились растерянность и разочарование. Они даже подкладку у кресел проверили, но так ничего не нашли.

— Мы забираем это для изучения, — буркнул он, указывая на записи о гигиене. — До выяснения.

— Боже, я думал, это конец! — Гааз шумно выдохнул и перекрестился.

— Они все еще видят в нас врагов, — Дмитрий покачал головой.

— Ничего, — я успокаивающе пожала его руку. — Пусть изучают. Может, хоть руки научатся мыть.

Следствие над заговорщиками, которое в моем времени затянулось на месяцы, в этой реальности неслось вскачь. Бенкендорф, подстегиваемый моими пророчествами, заставлял следователей работать на износ.

Мои записи, который Анна так неосторожно передала брату, подлили масла в огонь. Когда подтвердились даты перемещения арестованных из Тульчино, а в домах заговорщиков были вскрыты указанные мной тайники, скепсиса в Зимнем поубавилось. Я оказалась права во всем.

В конце января грянули первые приговоры. Нас с Дмитрием защитил Милорадович, чей голос в государственном совете весил больше любого манифеста, и мои «медицинские откровения».

Николай I после долгих раздумий решил, что пять трупов на виселице — не лучшее начало для правления. Если казнь мятежников превратит их в мучеников, то лучше сразу лишить предателей этого нимба.

Рылеев, Пестель и Муравьев остались живы. Их разжаловали в солдаты и приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь. Остальным тоже достались разные сроки каторги.

Дмитрий выхлопотал свидание с Рылеевым перед тем, как его отправили к месту заключения. Я сама напросилась поехать с ним, желая приободрить великого поэта и указать ему, что не все потеряно. С собой собрала узел с теплой одеждой и взяла стопку книг, которые выпросила у графа.

Петропавловская крепость встретила нас стылым холодом казематов. Тяжелые засовы лязгали с безнадежной обреченностью, а мрачные коридоры вызывали подспудный страх, что однажды попав сюда на волю уже не вырваться.

Пропуск, подписанный Бенкендорфом, позволил нам беспрепятственно миновать караулы, и попасть в камеру Кондратия Рылеева.

Внутри было тесно и темно, единственной узкое окошко едва пропускало внутрь тусклую полоску света. Поэт и заговорщик сидел на койке, кутаясь в тонкое одеяло. Сейчас он выглядел смертельно усталым человеком с обреченным взглядом в глазах.

Дмитрий замер у порога, с тревогой глядя на старого друга. Между ними выросла непреодолимая стена из крови, предательств и разных судеб.

— Кондратий Федорович, я привезла вам вещи, — первой нарушила гнетущую тишину.

— Ты — та самая Татьяна, — произнес Рылеев бесцветным голосом. — О тебе в крепости говорят, как об ангеле. Говорят, ты отвела от нас руку палача.