Книга Завет Влюбленных, страница 120 – Софья Хейдекраут

Тьма отступала медленно, неохотно уступая место ускользающему свету. В сознание Иварта возвращались обрывки воспоминаний: боль, пронизывающая всё существо, холод, сковавший каждую клеточку тела, и странная, непривычная пустота внутри. Открыв глаза, он увидел знакомый потолок комнат, но ощутил, что нечто важное, неуловимое, навсегда исчезло. Хаос не отпустил Иварта, даже когда лезвие разделило его с Первозданной Тьмой. Его власть, его связь с непостижимым, его почти божественная сила — всё рассеялось, оставив его простым смертным, уязвимым и хрупким.

Иварт ощущал каждый острый угол своего естества, понимая, что Иветт оставила неизгладимый шрам в его душе. Рану, которая никогда не заживёт. Ярость охватила его — ледяная и всепоглощающая. Он негодовал глухо, затаённо. Злился, потому что его предали, потому что лишили силы. Негодовал на Кьерана, похитившего у него Иветт, и на сестру, осмелившуюся поднять на него руку. Эта злоба пугала его куда сильнее, чем прежнее влияние Первозданного Хаоса. Но раскаяния — всепоглощающего раскаяния, способного остановить его, — Иварт не испытывал. Только жажду мести.

Он приподнялся, ощущая слабость в теле, но злоба давала ему силы. Его слуги-хаоситы, жаждавшие приказов и готовые утопить мир в крови за своего повелителя, эти псы тьмы, всё ещё могли принести ему пользу. Он сделал паузу, собирая остатки воли в кулак. — Кьерана… убить. — Слова прозвучали как лёд. — Отравленной стрелой. Пусть сестра узнает, что значит расстаться с тем, что любишь, пусть мучается. Иветт… вернуть. Живой.

Хаоситы исчезли, словно тени, растворившись в сумраке поместья. Иварт остался один, изнутри съедаемый яростью и жаждой мести. Их история вовсе не о величии королей и божественной силе. Она о предательстве, мести и сломанных душах, навсегда связанных паутиной ненависти.

Неожиданный порыв прохладного воздуха, точно прикосновение серебра, коснулся обнажённой кожи. Иветт прищурила глаза, давая им время привыкнуть к сумраку, в котором величаво возвышались вековые ели. Их тяжёлые ветви, подобно стрелам, рассекали небесный свод, а заострённые пики верхушек устремлялись ввысь, пытаясь вспороть обманчивую мягкость облаков. Изумрудная листва вязов, обычно шелестевшая, позволяя ветру наигрывать лишь ему ведомую мелодию, теперь казалась тусклой, словно вымытой недавним ливнем.

Иветт запрокинула голову, глубоко и медленно вдыхая, позволяя лёгким расправиться внутри, подобно корабельным парусам, пойманным попутным ветром. На тропах с влажной, чавкающей под копытами землёй не было ни души. Лишь стрекот насекомых, жемчужинами спрятанных в густой траве, и перекличка птиц нарушали тишину, передавая друг другу эхо.

Внезапно ночной покой разорвал душераздирающий крик. Иветт вздрогнула и, повернув голову, увидела, как к ним стремительно приближаются десяток жутких химер с крыльями, подобными крыльям летучей мыши, и огромный отряд всадников на кошмарных конях, чьи копыта высекали искры из каменистой почвы. Всадники размахивали окровавленными мечами, оглашая окрестности дикими воплями. Рёв преследователей заставил Кьерана действовать инстинктивно.

— Держись, Ив, — прошептал он, словно произнося древнюю молитву. Вонзив шпоры в бока коня, Кьеран издал короткий, гортанный клич. Конь взвился на дыбы, сотрясая воздух яростным ржанием, и, точно выпущенная стрела, устремился в спасительную тень леса. В лицо ударил влажный воздух, напоённый запахом земли и хвои. Колючие ветви хлестали по лицу, и каждый удар отзывался острой болью, но Кьеран не сбавлял скорости. Звуки погони постепенно стихли, уступая место тишине, нарушаемой лишь мерным стуком копыт по мягкой лесной подстилке. Конь, как пружина, нёс их вперёд, перепрыгивая через поваленные деревья и огибая густые заросли кустарника. Кьеран, напряжённый, словно натянутая тетива лука, всматривался в окружающий мрак. Иветт прижалась к нему, ища защиты в его объятиях.