Книга Искра. Ледяное Пламя, страница 97 – Ирина Савицкая

Тьма взвыла. Она торжествовала — победоносно, оглушающе, предвкушая миг триумфа. Как она хлынет освобожденным потоком в тело Влада, выжжет его разум дотла, заполнит сосуды до краев вязким ядом и сделает его своим наместником навсегда. Голоса тысяч демонов слились в единый хор ликования.

Но меч не коснулся Алисы.

Влад изменил траекторию удара в последнее мгновение, довернув кисть одним плавным, текучим движением опытного фехтовальщика. Вместо того чтобы пронзить хрупкую девичью шею или беззащитную грудь, он опустил лезвие прямо в себя.

Лезвие вошло в собственную плоть Влада не там, где находится сердце — чуть ниже солнечного сплетения, туда, где под ребрами пульсировал черный кристалл-саркофаг. Туда, где тьма годами свила свое отвратительное, разросшееся гнездо. Сталь вошла легко, практически без сопротивления. Будто нож вошел не в живую человеческую ткань, а в гнилое, изъеденное паразитами дерево, в сухую труху, в саму Пустоту. Влад лишь коротко выдохнул, принимая сталь внутрь.

И тогда завыла уже настоящая Тьма.

Это был вопль преданного зверя. Визг заживо сжигаемого чудовища, которого заперли в горящем доме вместе с хозяином. Удар пришелся именно в ядро силы. Влад не убил Алису — он вырезал раковую опухоль из самого сердца мироздания, используя собственное тело как операционный стол.

Это был не крик радости. Это был крик агонии.

Она забилась, заметалась, закрутилась вихрем, пытаясь вырваться, удержать его, не отпустить. Она билась в его груди, как зверь в клетке, как птица в силках, как все, что привыкло жить во тьме и вдруг увидело свет. Она цеплялась за него, за его кровь, за его душу, за ту пустоту, которую он носил в себе столько лет.

— Нет! — завыла она. — Нет! Не смей! Не смей меня отпускать! Я — это ты! Мы — одно!

— Нет, — сказал Влад. — Не одно.

Он упал на колени, потом на бок, потом рядом с Алисой, так, что их головы почти касались. Он смотрел на нее — на ее лицо, на ее губы, на ее закрытые глаза — и улыбался.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

И тьма исчезла.

Не ушла, не отступила, не спряталась — исчезла. Как не бывало. Как свеча, которую задули. Как ночь, которую прогнал рассвет. Как тот, кто живет во тьме, когда вдруг понимает, что свет — это не враг. Свет — это то, что внутри.

Последняя свеча в капище догорела. На секунду стало темно — так темно, как бывает только перед самым рассветом, когда звезды уже погасли, а солнце еще не встало. А потом загорелась новая. Не свеча — свет. Тот, который был внутри Алисы, тот, который она отдала, не жалея, тот, который теперь вернулся к ней — другой, новый, чистый.

Он разливался по капищу, по камням, по лицам тех, кто стоял вокруг, и в этом свете не было ни золота, ни серебра, ни ослепительной белизны. Он был цветом утреннего неба, когда ночь уже отступила, а день еще не настал. Цветом надежды.

Лютобор опустил меч. Он стоял, вцепившись в рукоять, и смотрел на Влада, на Алису, на свет, который обтекал их, как вода обтекает камни.

— Дурак, — сказал он тихо. — Какой же ты дурак.

Михай не поднялся с колен. Он сидел на холодных камнях, прислонившись спиной к менгиру, и смотрел на них — на двоих, которые лежали рядом, почти касаясь друг друга, почти сливаясь в один силуэт. Он смотрел и чувствовал, как внутри, там, где жила его тихая, безнадежная любовь, что-то отпускает. Не уходит, не исчезает — просто перестает быть болью.