Книга Развод. Я ошибся, любимая, страница 21 – Светлана Синицына

— А сейчас? — спрашиваю прямо. — Как ты поняла, что я к тебе… надолго?

— Я видела Аллу, — усмехается. — Сперва думала: показалось. Но нет. Это была она. А я ещё подумала: странно, что ей надо в детской больнице?

— Она беременна, — произношу почти без труда. — Десять недель. Двойня.

— От Димы? — прищуривается мама. — А это точно его ребёнок?

— Да, — киваю. — Они делали ЭКО.

— Зачем?

— Не знаю, — развожу руками.

— Выясни.

— Зачем?

— Да просто так! — восклицает. — Чтобы окончательно избавиться от иллюзий. Тань, Дима тебя не любит.

Дима. Не любит.

Когда думаешь, это одно. А когда слышишь от мамы — совсем другое.

Это не больно. Неподходящее слово. Во мне всё разрушено. И эти обломки рассыпаются в мелкую пыль, которую уносит ветер.

Закрываю лицо руками.

Не плакать. Не сейчас. Я уже плакала. Сейчас хочу просто спать.

В это мгновение моих плеч касаются мамины руки. Так она обнимала меня, когда я очнулась в реанимации и узнала, что моего ребёнка больше нет.

— Двадцать недель, — сказала тогда мама. — Шансов не было.

Я понимала. Спасали меня. В любом случае мать в приоритете. Я тогда старалась скорее прожить горе. Забыть. Не доставлять неудобств. Влиться в семью мужа.

Оказалось, всё напрасно, хотя я много лет думала, что это не так. Ведь Дима не бросил меня после потери. Значит, любил.

Хватит.

— Располагайся, — произносит мама, отпуская меня. — Мои правила знаешь: убирать за собой, готовить. Всё элементарно.

— Я помню, — улыбаюсь.

— Дима-то сам, поди, счастлив? — продолжает мама. — Я помню, Римма как-то перебрала и плакалась соседкам по даче, как же её родненький сыночек любил Аллочку. Гадость. Римма, конечно, дура, — добавляет вдруг. — Считает, что теперь-то её Димочка подходящая пара для дочки Берсеневых.

— А что с ними не так?

— Так они же считают себя «старыми деньгами», — усмехается. — В масштабах райцентра. А Дима — сын пьющего слесаря и продавщицы из продуктового.

— У него теперь бизнес, — напоминаю.

— Ой! — отмахивается мама. — Запчасти для экскаваторов перепродаёт. А с угольной отраслью, сама знаешь, сейчас беда.

— И тем не менее Димин доход порой едва вмещается в лимит упрощёнки, — напоминаю.

— Ты же не касалась дел его фирмы, — мама с подозрением смотрит на меня.

— Не касалась, — соглашаюсь. — Но я слышала разговоры. А память у меня хорошая.

— И что ты теперь будешь делать с этой информацией? — наклоняет голову мама.

— Пойду в суд. Потому что Дима предлагал мне миллион! Миллион, мама! Я пока ехала, считала. Если поделить всё, прям вообще всё, до последнего блендера, я получу в десять раз больше! И да: так я оцениваю свой вклад в эту семью!

Меня прорывает. Потряхивает.

Это несправедливо, чёрт возьми! Ведь Дима даже мою запаску отдал Алле.

— Я буду делить всё, — стискиваю зубы. — Каждую вещь. Мебель, бытовую технику. Всё.

Дима и его мать считают меня психованной истеричкой. Пусть. Их право. И я оправдаю их надежды.

— Ты злишься на меня? — спрашиваю у мамы.

— За что?

— За то, что не слушала тебя. Ты… так хотела, чтобы я вышла замуж.

— Хотела, — отворачивается. — Я ведь родила тебя вне брака. Раньше это было… более порицаемо. Тебе такой судьбы я не хотела.

— Замуж не напасть, как бы замужем не пропасть, — вздыхаю и принимаюсь разбирать вещи.

Неделю я живу у мамы.