Книга Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте!, страница 11 – Элли Чэндлер

— Когда там уже стриптиз?

Даллас Таунсенд не боялась турбулентности. Она боялась только одного — того, что ее жизнь останется такой же пресной, как куриная грудка на пару, которую она заказывала в ресторанах, потому что так было правильно. Турбулентность была просто физикой. Воздушные ямы, потоки, перепады давления. Ничего личного. Но когда самолет дернулся в первый раз, она почувствовала, как его плечо — теплое, твердое и невероятно мужское — прижалось к ее груди, и поняла, что физика здесь ни при чем.

Она могла бы отодвинуться. Могла бы вжаться в спинку кресла и сделать вид, что ничего не произошло, как делала всегда, когда незнакомые мужчины оказывались слишком близко. Могла бы уставиться в иллюминатор и притвориться, что её пульс не участился до ста двадцати ударов в минуту, что это просто реакция на турбулентность, а не на тепло его тела, просачивающееся сквозь ткань её блузки. Но вместо этого она сделала прямо противоположное. Потому что иногда, когда самолёт трясёт, единственный способ не думать о падении — это сделать что-то, что заставит тебя забыть, что ты вообще в воздухе.

Самолёт дернулся снова. На этот раз сильнее, так, что у неё ёкнуло сердце и желудок совершил кульбит, который никак не был связан с физикой. Где-то на задних рядах кто-то вскрикнул — высокий, испуганный звук, который разнёсся по салону, как рябь по воде. Стюардесса, которая проходила по проходу с тележкой, схватилась за спинку кресла и выругалась — тихо, но отчётливо, так, что Даллас услышала каждое слово и почти улыбнулась, потому что в этом хаосе, когда всё вокруг теряло равновесие и никакие списки дел не могли вернуть контроль, она вдруг поняла, что может сделать то, чего никогда не делала.

Она перегнулась через него. Через Макса. Через его плечо, через его татуировку, которая сейчас, в этом странном полумраке салона, казалась живой и извивающейся под тканью рубашки, через его запах, который теперь заполнял её лёгкие так плотно, что она почти забыла, как дышать без этого запаха — древесного, терпкого, с нотками мяты и чего-то ещё, что она не могла определить, но что оседало где-то глубоко в груди, как обещание. Она уперлась ладонью в его грудь — просто чтобы удержаться, конечно, просто чтобы не упасть, хотя на самом деле ей хотелось проверить, какой он на ощупь, бьётся ли его сердце так же быстро, как её собственное, — и выглянула в проход.

— Ого, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Как будто она действительно хотела посмотреть на что-то типа облаков, но для этого ей надо было повернуться обратно к себе. — Какая турбулентность. Всё вверх дном.

— Ты не боишься? — спросил он. Его голос был низким, хриплым. Она чувствовала его дыхание на своей шее.

— Нет, — сказала она. — Я просто хотела посмотреть, что происходит.

Она врала. Она хотела чувствовать его, хотела знать, что будет, если она переступит черту, которую сама же и нарисовала пару часов назад, когда сказала ему, что они не будут обмениваться номерами. Она хотела проверить, сможет ли она быть той женщиной, которая не планирует каждый шаг, которая позволяет себе падать, даже если не знает, кто поймает её внизу. И когда его рука легла на её талию, медленно, почти невесомо, скользнув по ткани блузки и затронув горячую полоску открытой кожи, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в тугой узел, который она не могла распутать.