Книга Дедушка влюбился, страница 86 – Юрий Поляков

Кроме того, Коля отвечал в газете за памятные даты и как раз искал что-нибудь пикантное об авторе «Скифов» в связи с его 120-летием. На мою заметку и наткнулась дотошная Жеребкова, читавшая непонятно зачем это полуприличное издание. И когда осенью 2001-го на «АРТ-канале» к 80-й годовщине смерти поэта задумали круглый стол «Кто погубил Блока?», Галя нашла мой телефон и пригласила в эфир, строго предупредив:

— Только не опаздывайте! Роз-Мари этого терпеть не может!

В моем кармане завибрировал «Самсунг».

«Наконец-то!» – обрадовался я.

Однако это была Инь:

— Ты мне можешь объяснить, почему Артем вместо того, чтобы чинить санузел, взял твою машину и куда-то умотал?

— Я разрешил. Ему надо забрать из Немчиновки какое-то барахло Уткина. Парень двинул кони.

— Да? Жалко. Но учти, больше я после тебя пол в душевой вытирать не буду! Неужели трудно как следует закрывать кабинку?

— Ты для этого звонишь? У меня скоро эфир.

— У тебя вся жизнь – сплошной эфир. В подполе кстрюля с голубцами. Дня на три вам хватит. Сколько нам нужно денег, чтобы выкупить землю? Точную сумму ты прикидывал?

— Десять миллионов на все про все…

— Понятно. Это с Зинкиным долгом?

— Ты уже знаешь?

— Естественно.

— Ты нашла спонсора?

— Пошел знаешь куда, остряк-самоучка! Привет «Кензо»!

Она отключилась, а я подумал о том, что, наверное, лет тридцать не слышал это советское выражение «остряк-самоучка», очень популярное во времена нашей молодости, но абсолютно идиотское по смыслу, поскольку остроумие дается от природы, ему не обучают ни в школе, ни в вузе, поэтому все люди с чувством юмора по определению – самоучки.

Я снова набрал Славин номер – и опять абонент недоступен.

«А вдруг она обиделась и заблокировала меня?» – мелькнула нелепая мысль.

Я вспомнил наше последнее свидание три недели назад. Слава, очнувшись от обморока, на этот раз короткого, стояла голая перед большим, в пол, зеркалом и внимательно себя оглядывала, оглаживая бока, бедра, живот, приподнимая груди, чуть обвисшие после родов, а сделать пластику бедняжка боится: кто-то ей сказал, что импланты иногда взрываются. Я тоже смотрел на подругу сытым взглядом, отмечая изменения в ее теле, случившиеся с тех пор, как она впервые потеряла со мной сознание.

«А может, у нее попросить взаймы? – подумал я тогда. – Муж – вице-мэр. Ясен пень – ворует. Денег как у дурака махорки…»

— Сева, почему ты на меня так смотришь? – оглянулась она.

— Как?

— Не знаю, как-то по-другому, без радости.

— Тебе показалось.

На свой первый эфир я все-таки опоздал, мы тогда еще жили с мамой Катей на Ореховом бульваре, и я просто не рассчитал время. Жеребкова ждала меня возле бюро пропусков, явно нервничая.

— Вы Ригин?

— Он самый.

— Ай-ай-ай!

Критически осмотрев мой рабочий костюм, в котором я читал лекции студентам, Галя потащила меня по коридорам, на ходу инструктируя: работать на вторую камеру, смело вступать в дискуссию, говорить по возможности кратко, избегая непарламентских выражений. В студии на фоне задника – полок с книгами – уже сидели три гостя, среди них я узнал хмурого Андрея Туркова и оживленного Станислава Лесневского, а вот третьего, директора музея Спивака, я видел впервые, но он мне сразу не понравился. Жеребкова толкнула меня на свободный стул, патлатый паренек, подскочив, прицепил к лацкану петличку, а гримерша молниеносно попудрила мое лицо, объяснив: