Книга Дедушка влюбился, страница 88 – Юрий Поляков

— Ну что вы! У меня нет опыта. Я же не артист…

— Бросьте! А кто артист? Познер? Флярковский?! Дибров? Фигляры! Лекции студентам читаете?

— Читаю.

— Ну вот! Любой преподаватель – артист по определению. Попробуемся?

— Почему бы и нет…

— Жеребкова вам позвонит! Вам понравилась наша Галя? – Она подозрительно посмотрела мне в глаза.

— Вы все здесь очень симпатичные.

— Ответ правильный.

Когда я вернулся домой и рассказал Инь, что мне предложили стать ведущим на «АРТ-канале», она долго смеялась над этой шуткой, потом, все-таки поняв, что ее не разыгрывают, покачала головой:

— В таком случае тебе нужна другая стрижка.

Я-то по наивности думал, что меня будут долго готовить, школить перед первым эфиром, возможно, даже пошлют на какие-нибудь ускоренные курсы. Святая простота! Ничего подобного. Сначала про меня просто забыли на несколько месяцев, жена даже перестала подтрунивать над моим доверчивым ожиданием. И вдруг как-то вечером позвонила Жеребкова:

— Всеволод Иванович, послезавтра в 15:30 эфир. Сможете?

— Да… А какая тема?

— Особняк Щапова на Бауманской улице.

— А что с ним не так?

— Сносят. Исторический памятник!

— Может, в другой раз? Я плохо знаю архитектуру.

— Не берите в голову! Я вам все напишу. Приезжайте пораньше, часа в два. Тракт прогоним.

— Что?

— Объясню на месте. Только не надевайте ничего в мелкую полоску. Ждем!

Как не волноваться? Интернет в ту пору я только осваивал, Википедия едва народилась, а о Шехтеле в моей библиотеке ничего не нашлось. Я позвонил Шуринову, он на нашем курсе лучше всех разбирался в архитектуре и мог водить экскурсии по Москве, чем, кстати, и взял Ленку Ершову. Он звал ее на свидание, однокурсница нехотя соглашалась, они бродили по столице, и Петя рассказывал ей про тот или иной дом: кто построил, кто владел, кто там жил… Она слушала, постепенно привыкала к нему и в конце концов вышла замуж.

— Дом Щапова на Немецкой улице? – воскликнул Шурин. – Ну как же! Это самая первая работа Шехтеля, она даже подписана не им, а Комаровским. Особняк известен прежде всего тем, что возле него пристукнули Баумана. Погоди, перейду в другую комнату… Слышишь?

— Да.

— Как ни странно, Бауман был не евреем, а немцем, что его, конечно, не оправдывает. Рабочий щаповской фабрики Михалин увидел, как тот срывает с конторского крыльца царский флаг, схватил чугунную трубу и съездил гаду по башке. Я бы сделал то же самое! Потом там доску повесили: мол, пал от рук черносотенца, агента царской охранки. Везде этим чубайсам черносотенцы мерещатся!

— А что с домом-то теперь?

— Понятия не имею. Год назад еще стоял.

Я решил копнуть и на следующий день с утра помчался в Историчку, монографий о Шехтеле тогда было еще раз-два и обчелся, но в периодике нашлось много интересного, в том числе и про дом Щапова. Потом я съездил на Бауманскую. Надо же, сколько лет крутился в этих местах, постоянно ходил мимо особняка с затейливыми башенками и мемориальной доской, понятия не имея, что это первое творение великого Шехтеля. Теперь дом стоял облупившийся, пустой, с выбитыми стеклами и худой крышей, да еще был обнесен забором из металлического профиля, а это верный признак: со строением собираются сделать что-то очень нехорошее.

Утром Инь отутюжила мои выходные брюки, отпарила на пиджаке пятно, которое я посадил еще на банкете по поводу моей защиты, потом мы долго выбирали из пяти моих галстуков подходящий к голубой сорочке и сошлись на темно-синем в белую полосочку. В Большой Харитоньевский переулок жена повезла меня на машине, чтобы я не запачкал ботинки и не помял кепкой прическу.