Книга Дедушка влюбился, страница 78 – Юрий Поляков

В ту пору Литфонд возглавлял поэт-народник Степан Степанович Верзин, он перешел на литературную ниву после того, как много лет выращивал картофель в ханты-мансийской мерзлоте, а потом был вынужден сбежать оттуда из-за облыжного обвинения в расхищении казенных средств. Никто не знает, каким образом растратчик, кропавший на досуге вирши, мутные, как прорвавшаяся канализация, оказался в должности руководителя Литфонда, задуманного классиками в позапрошлом веке для помощи «малоимущим и запойно пьющим литераторам»…

…В коридоре показалась шумная Жеребкова с гостями. Одного из них, искусствоведа Абрамцева, я знал: он часто выступал у нас экспертом. Седой, неторопливый, благообразный, с аккуратной бородкой, профессор одевался сообразно званию: твидовой пиджак с замшевыми налокотниками, жилетка, вельветовые брюки и тупоносые рыжие ботинки на толстой белой подошве. Но его степенность как-то не вязалась с юрким взглядом из-под патриарших бровей.

Главной гостьей сегодня, как и планировалось, была косвенная виновница жизненной трагедии Яши Ямбова – госпожа Мулова, директор Галереи на Набережной, странная дама с лицом пьющего монголоида и патлами индейского вождя. Темно-фиолетовый брючный костюм, лиловая блузка и черные бусы, напоминающие елочные шары, дополняли мрачный облик.

Галя мне подмигнула, напоминая о нашей давней полублизости, и завела парочку в гримерку. Я мысленно покраснел и поклялся впредь никогда, сколько бы ни выпил, больше не лазить без серьезных намерений под юбку сослуживицам. Жизнь меня ничему не учит, а ведь я уже попадал в такую же историю с Мариной Резниковой. Тут я снова вспомнил про исчезнувшую Славу и набрал ее номер – недоступна, черт подери!

Из гримерной вышла, цокая каблуками, Жеребкова:

— Манукян в пробке стоит, психует. Армяне вообще все нервные. Но это очень хорошо.

— Что армяне все нервные?

— Нет, хорошо, что опаздывает. Как раз Надя освободится. А почему она на вас так смотрела?

— Не знаю. Ты только Роз-Мари не сболтни. Всех нас поубивает.

И тут из редакторской комнаты выскочил мальчик лет пяти.

— Ты чей? – спросил я, догадываясь.

— Чей надо! – ответил пацан, глянув на меня исподлобья и выпятив челюсть, совсем как памятный автослесарь.

— Вова, мама работает, маме нельзя мешать! – воспитательным голосом сказала сыну Галя.

— Это папа работает, а ты перед разными мудаками буферами тут трясешь, – резво ответил сорванец, воспроизводя на людях привычные семейные упреки.

— Пойдем, пойдем, Вовик, дяде Севе надо сосредоточиться перед эфиром. Не будем его отвлекать. Ирку не видели?

— Нет.

— Вот стерва!

Кстати, именно Галя Жеребкова позвонила мне когда-то и пригласила в передачу, посвященную 80-летию со дня смерти Блока. Она прочла мою статейку о внебрачном сыне поэта от Надежды Нолле, жены знаменитого критика Петра Когана, который «калечил встречных пиками усов», если верить Маяковскому. Мальчик родился незадолго до смерти своего настоящего отца и был назван в его честь Александром, но из приличия отчество в метрике обрел, как и положено, Петрович.

Я однажды видел этого самого потомка Блока. На дворе стоял 1987-й. Мы, Дон, Шурин, Свинок, Кот и я, обмывали мой запоздалый диплом в Доме литераторов. Борьба с алкоголизмом как-то незаметно ослабла, и страна возвращалась к своим корням, а они, взыскуя хмельных радостей, уходят на неизмеримую глубину. Столик организовал Котомкин. Еще учась в МОПИ, он записался в литературную студию при Союзе писателей и часто рассказывал нам, как там школят молодые дарования, хотя на самом деле прав Владимир Соколов: «Нет школ никаких, только совесть да кем-то завещанный дар…»