Онлайн книга «Дедушка влюбился»
|
— И сразу учти: не в меня! Опасные дни. Понял? — Понял. — Эй, уважаемый! — Что? На меня внимательными узкими глазами смотрел азиат в антиковидной маске и в бело-синей железнодорожной робе. Несколько его соплеменниц споро подметали вагон, складывая мусор в черные пластиковые мешки. За окном виднелись витые чугунные столбы вокзальной платформы. — Приехали! — Выхожу, выхожу… Задремал! Нет, эти полуобморочные мемуаразмы до добра не доведут! 20. Укрощение Ямбова …Я пробежал мимо панно Лансере, в очередной раз глянув на ражую майоликовую Ваську, помещичью дочь и ударницу-комсомолку Маргариту Чугуеву, спустился с антресолей на платформу, вскочил в голубой вагон, проехал одну остановку, промчался по станции «Красные Ворота», выложенной «говяжьим» мрамором (шутка Щусева), поднялся на эскалаторе и вышел на улицу из конструктивистской «шляпы» южного вестибюля, спроектированного в 1934-м архитектором Ладовским. Мы сделали с Киршей Малкиным большой цикл передач «Шедевры подземелья», и уж в чем, в чем, а в красотах московского метро я разбираюсь. Садовое кольцо, рыча и фыркая, ползло мимо со скоростью асфальтового катка. На противоположной стороне меж золотых лип и багровых кленов виднелся «Мужик в пальто». Так после фильма «Джентльмены удачи» народ дразнил бронзового Михаила Юрьевича, он стоял на цилиндрическом пьедестале, напоминающем огромную банку пива. «Прощай, немытая Россия!» Почему – немытая? У нас при каждой захудалой избе имелась банька, на крайний случай мылись в печи. Славяне не чета грязнулям-французам, панически боявшимся лохани с водой. Ведь что такое парижский парфюм в XVII веке? То же самое, как у нас дезодорант «Сирень» для клозетов – не более. Впрочем, почти доказано: про «немытую Россию» сочинил вовсе не Михаил Юрьевич, стишки пошли гулять лет через двадцать после смерти поэта, и накропал их, похоже, ерник-пародист Минаев, был такой остроумный демократ-рифмоплет: Область рифм – моя стихия, И легко пишу стихи я, Без сомненья, без отсрочки, Я бегу к строке от строчки, Даже к финским скалам бурым Обращаюсь с каламбуром… Но наш блистательный современник Коля Котомкин давно его переплюнул: Тиха и неброско одета, Мечтой отлетев от земли, Была она, словно Одетта, Когда по Москве мы брели, Но если приют находили и Заваливались в кровать, Она превращалась в Одиллию И яйца могла оторвать… В студенческие годы, если мне надо было в институтскую библиотеку, я выходил обычно на противоположной стороне Садового кольца из северного вестибюля станции «Лермонтовская», из огромных дверей, врезанных в гранитный цоколь сталинской высотки. Главное – успеть выскочить на улицу, не получив сокрушительного ускорения от могучих дубовых створок, мотавшихся туда-сюда. За сквером была конечная остановка 24-го троллейбуса, где толпились нервные граждане, спешащие на работу или учебу. Толкаясь, я пропихивался вовнутрь, предъявлял единый студенческий билет и ехал по Новой Басманной через Разгуляй, мимо Строительного института, где недоучился мой зять, мимо Доброслободских бань, куда мы бегали пить пиво. Наш институт дразнили «МОПИ имени жены» Крупской, в отличие от «МГПИ имени мужа» – Ленина. Официально остановка называлась «Улица Казакова», но в народе – «Вендиспансер». Пикантная лечебница располагалась в желтом особняке с мезонином, а территория была обнесена высоким забором, виднелись только верхушки деревьев. Но иногда железные ворота, принимая очередной «РАФ» с красным крестом, распахивались, и любопытным взглядам открывался ухоженный внутренний дворик с клумбами, остриженными кустами и яблоневой аллейкой. Можно было увидеть пациенток в косынках и казенных байковых халатах. Все как на подбор молодые, фигуристые, смазливые, они с блудливой тоской смотрели на запретную волю и посылали незнакомым парням незаразные воздушные поцелуи. |