Книга Дедушка влюбился, страница 25 – Юрий Поляков

Хорошо помню последнее, роковое заседание. Постный законник по фамилии Мамонтов, пряча глаза, протараторил, что оставляет в силе решения нижестоящих инстанций, и убежал в боковую дверь, точно боялся, что мы закидаем его тухлыми яйцами, как тенора, давшего петуха. В ответ раздался коллективный стон истцов: для большинства это был смертный приговор, высшая мера. Любимого ученика Трофима Денисовича, девяностолетнего академика, перебежавшего после хрущевской опалы к вейсманистам-морганистам, увезли с инфарктом. Наша деловая пигалица громко заявила, что такого беззакония она еще не видала, пожала плечами и улетела в Омск защищать ветерана труда, который выбил из рогатки глаз главе местной администрации за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей.

К слову сказать, новое здание Верховного суда на Поварской улице имеет многоярусный внутренний атриум, и, выходя из зала заседаний, ты внезапно оказываешься на высоте семиэтажного дома у невысоких перил, а внизу открывается пропасть, куда тянет шагнуть, решив разом все свои проблемы. Поговаривают, именно так поступил уже не один потрясенный гражданин, потеряв всякую надежду. В учреждении даже есть специальная служба, в срочном порядке устраняющая последствия падения живого тела с верхотуры. Давно поставлен вопрос о радикальном наращивании перил в Верховном суде, но Минфин, как обычно, медлит с выделением средств.

Выйдя после оглашения на улицу, я оглянулся и, к своему изумлению, обнаружил: огромная бронзовая Фемида на фронтоне храма юстиции отличается от античного канона тем, что у нее на глазах нет традиционной повязки, гарантирующей непредвзятость. Какой же справедливости можно ждать от такой богини правосудия? Не зря наша проницательная Дюймовочка предлагала всем истцам скинуться и занести судье Мамонтову крупную сумму, но мы пожадничали, уверенные в своей правоте. Видно, ловкачи, задумавшие превратить Лысогорье в Куршевель, были предусмотрительнее.

Но хватит о грустном, пора, пора одеваться к выходу, иначе можно опоздать на тракт, а Роз-Мари этого не любит, да и Манана после нашего последнего конфликта отслеживает каждый мой поступок, как ФСБ вражьего резидента.

…Возвращаясь в дом, я снова встретил внука с шампуром, он шел, внимательно, как сапер, вглядываясь в траву по бокам дорожки.

— Павлик, потерял что-нибудь?

— Нет, папа сказал: нужно двадцать штук для ровного счета…

В прихожей я больно споткнулся о большую клетчатую сумку из синтетической дерюги – в таких родители, обнищав после начала реформ, возили из Польши товар, чтобы перепродавать с копеечным прибытком на Стадионе имени Ленина. В бауле что-то звякнуло. Вот, значит, зачем он брал машину. Не дай бог новый бизнес затеял!

Чертыхаясь, я поднялся в нашу гардеробную – комнатку со скошенным потолком и мансардным окном, здесь до самой смерти обитала мама Катя, последние годы жизни посвятив внукам, огородничеству и лесному собирательству. Посмотреть на ее тыквы, немного недотягивающие до размеров дирижабля, приходили соседи, а ее картофельная запеканка с белыми грибами и подливкой из лисичек была фирменным блюдом, когда мы собирали гостей. Заразилась коронавирусом она, скорее всего, в поликлинике. Слегла, думали, грипп, но как-то я зашел к ней и сразу почуял неприятный запах, потом оказалось, кабачок под кроватью подгнил, но мама Катя ничего не чувствовала и даже обиделась, когда я заставил ее проветрить комнату. Про потерю обоняния мы уже знали и вызвали участкового. Он все сразу понял, прицепил к ее пальцу приборчик, напоминающий прищепку, увидел выскочившие на экранчике цифры и вызвал скорую помощь. Мама Катя умерла в больнице от пневмонии, поражение легких почти 90 процентов. Тело рекомендовали кремировать, а на похороны никого не звать. Помянули по-семейному, и я потом, после карантина, отвез урну с пеплом (кстати, тяжелая, килограммов семь) к отцу на Домодедовское кладбище.