Онлайн книга «Дедушка влюбился»
|
Ну, вот, опять на меня накатил мемуаразм. Я посмотрел сначала на часы (еще не опаздываю, но пора ускоряться), потом – на себя в зеркало. Собираясь к подруге, пусть и давней, мужчина, ясное дело, старается выглядеть получше. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с истошной и дотошной подготовкой женщины к свиданию, но все-таки… Однако позавчера никакого рандеву у меня не было, а я так же мучился, меняя галстуки и сорочки. Прежде я напяливал, торопясь, первое попавшееся, ведь на студии в высоком стенном шкафу висят мои эфирные комплекты: два однотонных костюма, светло-серый и темно-синий, два пиджака – маренго в крупную клетку и бежевый твидовый. Там же – полдюжины рубашек, белых и тонированных, а также галстуки на все случаи жизни, включая черный, если помрет кто-то из светочей культуры: «Сегодня пришла скорбная весть: не стало…» На каждого крупняка у нас заранее заготовлен некролог, его изредка обновляют, вносят новые звания, титулы, регалии… За известным человеком, как за кометой, тянется длиннющий яркий информационный хвост, и он чаще всего не соответствует крошечному и пустяковому «ядру». Смерть все ставит на свои места, не сразу, но неумолимо. Если я вдруг уйду «в дальнюю область, в заоблачный плёс» (Светлов), брык – и нету, обо мне, показав на экране мой жизнерадостный портрет, скажут так: «Умер честный чернорабочий эфира, труженик вранья, верный товарищ, любящий муж, отец, дед…» И если расщедрятся, покажут какую-нибудь мою семейную фотографию… А что еще? Достаточно. «А там наследник в добрый час придавит монументом вас…» (Лермонтов.) Я снова посмотрел на себя в зеркало. Откуда же взялась у меня эта придирчивость к одежде? То галстук не тот, то брюки неправильно внизу заминаются, то воротничок налезает на лацкан пиджака, то ботинки выглядят по-клоунски… Подозреваю, виновата близкая старость, подло уродующая плоть. Вот уже на правом виске снова наметились пятна, похожие на гречку, да и, встав с постели утром, я некоторое время хожу как старик Хоттабыч из одноименного фильма. Странно, что джинну не пришло в голову вырвать волосок из бороды, пробормотать заклинание и снова стать молодым, как наследный принц из «Тысячи и одной ночи»: «Он протянул руку, и низ живота ее был как сливочное масло…» Нет, вы мне скажите: если человек создан по Божьему образу и подобию, почему Творец забыл поделиться с нами бессмертьем? Мог бы, Предвечный, расщедриться: подобие, так уж подобие, а не симулякр. Но нет, получите тлен и гноище на выходе. «Вот эти скрепы рук червь жадно сгложет. Пять строк историка – смысл бытия» (Брюсов). И, возможно, мое трепетное отношение к одежде есть подсознательный протест против грядущего распада. Неплохая версия. Эх, почему я не психоаналитик вроде Амалии – озолотился бы! «Что вы почувствовали, когда впервые мужчина положил вам руку на ягодицу? Вспомните – на левую или правую? Очень важно! От этого зависит стратегия лечебного курса!» Я наконец оделся и перед тем, как спуститься на первый этаж, приоткрыл дверь верхнего санузла: в нос шибанул запах нечищеного вольера, а в раковине, будто в старой городской луже, стояла темная вода, подернутая жирной серой пленкой. Заглянуть в унитаз у меня недостало мужества, я лишь схватил с полки «мойдодыра» «Кензо» и прыснул себе на подбородок. Слава подарила мне этот одеколон лет пять назад на день рождения (жене я сказал: коллеги расщедрились), и флакон все никак не кончается, ибо наши свидания нечасты, как грибные дожди над Каракумами. Бывают, знаете, такие редкопостельные дамы. Она в моем телефоне значится под своим именем, даже не надо шифроваться на случай, если на Инь накатит приступ ревности, чего, кстати, давненько не случалось. А раньше чуть что: |