Книга Тирания веры, страница 195 – Ричард Суон

Думаю, в те дни Вонвальт увидел во мне прежнего себя, и потому на какое-то время стал со мной менее приветлив. Если до этого зарождавшиеся между нами чувства были отравлены сначала вмешательством Розы, потом тем, как Вонвальт исполнял приказы Императора, и, наконец, возвращением Августы – первой и самой истинной любви сэра Конрада, – то теперь мне казалось, что они угасли окончательно. После сеанса мы поговорили лишь единожды и очень кратко: я только пересказала Вонвальту то, что видела и слышала в загробной жизни – все-таки я была не настолько обижена и упряма, чтобы утаить столь важные сведения. Я ждала, что рассказ о встрече с Эграксом огорошит его; однако Вонвальт как-то уже говорил мне, что сталкивался с Плутом во время прошлых сеансов, и, к моему удивлению, он даже не стал подробно расспрашивать меня о разговоре с ним.

— С этим мы разберемся позже, – вот и все, что он сказал.

Несмотря на пережитое мною в загробном мире, наш план, о котором я поведала Августе в руинах замка посреди Оссийского моря, ничуть не изменился. Нам все еще предстояло найти древние фолианты, украденные Клавером из Хранилища Магистров, и разве что наша цель стала чуточку яснее: теперь мы точно знали, что нам необходим «Кодекс изначальных духов» и что обряд изгнания необходимо проводить в загробном мире. Но в остальном наша миссия осталась прежней.

Я вовсе не говорю, что с той поры мы четверо стали злейшими врагами, нет. Нас связывали крепчайшие узы, нерушимые, как остовы скал. Можно горячо любить друга, но при этом питать омерзение к его поступкам. Сейчас, на склоне лет, когда меня охватывает грусть, я вспоминаю тот наш разлад в самых мрачных тонах. Видимо, мои рукописи – это не только повесть о конце Империи Волка, но и способ предаться самобичеванию.

Однако пока что я вернусь к повествованию, ибо совсем скоро нам было суждено лицезреть немало звериной жестокости, так свойственной миру смертных.

* * *

Мы остались в Стромбурге еще на одну ночь и затем покинули город. Подорванное здоровье Вонвальта не позволило нам ускорить отъезд, и мы все больше убеждались в том, что его придется оставить в Зюденбурге.

Проехав от города примерно десять миль на юго-восток, мы свернули на одно из ответвлений главной тропы паломников. Трава здесь пробивалась все реже, полевые цветы становились все более колючими и неприхотливыми, а землю постепенно сменяли плотные пески и скалистый грунт. Несмотря на то что в Империи весна лишь начиналась, на Пограничье солнце палило нещадно, и наши лошади, измученные жаждой, брели медленно, понурив головы.

Тропа была растоптана, и всюду мы видели свидетельства того, что войско, опустошившее Стромбург, проложило себе путь именно здесь, кося паломников как рожь. Вокруг лежали трупы, дочиста обглоданные канюками и дикими собаками, а в невысокой поросли валялись никому не нужные пожитки, ибо все ценное было уже разграблено.

А затем, на утро второго дня после нашего отъезда из Стромбурга, когда мы приблизились к краю нагорья, до нас донесся шум, который было невозможно спутать ни с чем, – шум битвы.

— Нема, неужели мы опоздали? Быть не может, чтобы Клавер уже пошел в наступление, – сказал сэр Радомир, ни к кому не обращаясь. Никто ему и не ответил. Мы спешно подъехали к обрыву, откуда нам открылся вид на Зюденбург.