Книга Испытание империи, страница 235 – Ричард Суон

Прошло немало времени, прежде чем установилась какая-то видимость спокойствия. Клавер съежился на скамье и рыдал, как ребенок. Публика разрывалась между желанием увидеть процесс века и побуждением сбежать от того жуткого зрелища, в которое он превратился. Большинство предпочли остаться. Блюстительница долго стучала рукой по столу и кричала, призывая людей к спокойствию, пока не добилась тишины. Все это заняло, наверное, четверть часа.

Наконец, когда в зале вновь воцарилась тишина, Вонвальт произнес:

— Империя требует, чтобы вы, будучи патре, исповедовали учение Неманской церкви. Закон не допускает ничего иного. Человек, который вступает в сношения с демонами, виновен в отступничестве. И вы в этом признались. Отступничество по каноническому праву карается так же, как и открытая ересь – по общему.

Я с немалым удовлетворением наблюдала за выражением лица Клавера, когда он осознал, как ловко его переиграли.

— А какое наказание влечет за собой открытая ересь? – спросил Вонвальт Клавера, наклонившись с трибуны.

Клавер поглядел на Вонвальта, слишком потрясенный, чтобы целиком осознать происходящее. Он лишь молча таращился, и слезы катились по его щекам.

Вонвальт захлопнул книгу.

— Сожжение.

* * *

На одном из лугов Эбеновых равнин в землю был вбит деревянный столб. Бревно выбрали из развалин храма Савара. Сованцы придавали большое значение символизму.

Я наблюдала за происходящим и – как многие другие – не могла отделаться от ощущения, будто уже видела это прежде.

Клавер был раздет догола, подобно жителям Рилла и как того требовал обычай при сожжении еретиков. Он был слишком ослаблен, сломлен телом и духом, чтобы сопротивляться, а двое гвардейцев держали его железной хваткой, точно в тисках. И все же, когда его повели к столбу, Клавер принялся слабо извиваться и вопить. Этот недостаток сованского стоицизма вызвал громкие насмешки в толпе.

Вонвальт всегда говорил, что нет казни хуже, чем сожжение, и я не видела причин сомневаться в этом. В повешении тоже не было ничего хорошего, особенно если не ломалась шея – а такое случалось не так уж редко, – но с мучениями при сожжении едва ли что-то могло сравниться. И все же Клавер не заслуживал меньшего. В Рилле он привязывал к таким же столбам мужчин и женщин, молодых и стариков, и предавал огню. От одной мысли о детях, сожженных заживо, к глазам подступали слезы бессильной злобы.

Возле столба стояли Вонвальт и сэр Герольд, два главных законника Империи. Представители других ветвей власти – сената, заметно прореженного, имперской гвардии, от которой тоже осталось не больше половины, и Неманская церковь, сама в ожидании возмездия, – стояли в торжественном молчании.

Вонвальт убил Клавера без лишних церемоний. Не было долгих речей, и Клаверу не дали возможности приукрасить свой позор. Вместо громких слов облик Клавера говорил сам за себя: ничтожество, лишенное всего, уличенное в лживости своей миссии. По ногам бывшего священника стекало дерьмо. Когда его привязали к столбу, Вонвальт взял факел и поднес к хворосту.

Пламя занялось очень быстро – и столь же быстро завопил Клавер. Легкий ветер отгонял дым от его лица и не давал преждевременно задохнуться. Он извивался и визжал, и это продолжалось очень долго. Кожа покрылась коркой и почернела, жир шипел, испаряясь. Глаза стали белыми, как у жареной рыбины. Затем дым повалил клубами, и ветер уже не мог разогнать его. Клавер захрипел и уже не мог дышать, он кашлял, пока его не вырвало, а потом голова поникла, волосы сгорели, и он умер.