Книга Испытание империи, страница 171 – Ричард Суон

Я перекатилась на бок, чтобы задуть свечу, и переборола приступ паники, когда комната погрузилась в черный как деготь, мрак.

Черный, как безжизненные глаза повешенных млианаров.

Мне представилось, как они обступают кольцом кровать. Даже после смерти ими двигало это мерзкое желание наводить страх и унижать, я была убеждена в этом.

Я открыла глаза, когда тьма немного прояснилась, и посмотрела на край постели в надежде уловить, впервые за долгое время, золотистый отсвет Стражей. Но я ничего не увидела. Хоть их присутствие и наводило трепет, сегодняшнее их отсутствие пугало меня еще больше.

Я закрыла глаза в ожидании сна. Но что-то изменилось, атмосфера в покоях стала иной. Ощущение было едва уловимое, но до боли знакомое. Прежде Генрих так громко сопел, что я слышала его за дверью, но не в этот раз. Эхо голосов, отдаленный топот и стук, не затихавшие во дворце даже ночью, – все смолкло. Комната погрузилась в глубокое безмолвие, словно была извлечена из дворца и помещена в безвоздушное, пустое пространство.

Я открыла глаза и посмотрела вглубь комнаты.

Там что-то было.

У меня дрогнуло сердце. Я различила слабый отблеск обсидианово-черной плоти, чуть заметный блик лунного света на коже. Существо, вдвое крупнее взрослого мужчины, почти целиком скрытое во мраке. Но я сразу догадалась, кто это.

Рамайя.

Я не могла ни шевельнуться, ни вдохнуть. Послышался дробный стук, похожий на шум падающих капель, как если бы кто-то медленно лил воду из кувшина. По доскам и ковру под ногами Рамайяна растекалась темная лужа. В первый миг я приняла это за эктоплазму, но затем с ужасом осознала, что на полу кровь.

Он сделал шаг. Какая-то часть моего разума подсказывала, что нужно бежать, броситься к двери и спасаться, но тело не слушалось. Я была прикована к постели и напугана до такой степени, что казалось, еще немного и сердце разорвется.

Еще один шаг. И еще. У меня загудело в ушах, пронзительно и надрывно, точно звон камертона. Звук нарастал. Слитый воедино крик многих тысяч душ, сокрушительной силы, не стихающий ни на миг. В этом неиссякаемом, неумолчном вопле заключены были ужас и муки вечного существования.

Где-то далеко, за сотню миль от меня, Генрих как обезумевший лаял на дверь, бросаясь в нее всем своим весом.

Теперь кровь устремилась вверх, словно кто-то обратил время вспять. На моих глазах капли отрывались от пола и, точно дождь наоборот, поднимались к потолку и растекались там такой же лужей. Вскоре и пол, и потолок были покрыты кровью. Вопль не прекращался. Он затихал, но не смолкал полностью.

Рамайя оказался у изножья моей кровати. Я не видела его лица. Тень укрывала его черты, точно вуаль. Кровь стала пропитывать простыни. Он протянул ко мне руку. Не в силах пошевелиться, я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей лодыжке. Мне все же удалось издать подобие стона. Я рассчитывала на протяжный, леденящий душу вопль ужаса, но парализованное тело оказалось способно лишь на отрывистое, утробное мычание. На что-то большее в легких не осталось воздуха.

Рамайя потянул меня к себе. Хватка его была крепкая и неумолимая. Я беспомощно скользила по постели.

— Ты нужна мне, – произнес он голосом Вонвальта.

Генрих продолжал лаять. Вопль в ушах уступил место ритмичному грохоту. Я словно услышала биение самой земли.