Книга Испытание империи, страница 170 – Ричард Суон

Возможно, мне претила сама идея убийства людей за совершенные преступления. Я этого не знала. До сих пор не знаю. Порой люди просто злы, и тогда их нужно лишь изолировать от остальных. Но иногда мы считаем кого-то злым, тогда как он плод дурного обращения. Справедливо ли наказывать побитую собаку, если та покусала хозяина? Заслуживает она смерти? Казалось, чтобы уберечь от казни невиновных, лучше и надежнее было бы вовсе никого не казнить.

Вонвальт – а приказ о массовой казни мог исходить только от него – занимался ровно тем, за что громогласно осудил бы кого угодно другого. И сколько бы он ни утверждал, что никогда не был образцом справедливости, хорошим и достойным человеком, он фактически, по сути своей, являлся таковым. Именно это делало его таким обаятельным и в то же время несносным. Его сила заключалась в нравственности – которую подтачивали с одной стороны драэдические силы, а с другой – безграничная власть имперского регента.

Млианары бились в конвульсиях и мучительно умирали. Когда последний из них наконец испустил дух, веревки срезали, и помощники палача принялись грузить их в повозку, чтобы отвезти на кладбище для преступников.

— Идем, – сказал сэр Радомир. За свою жизнь он повидал сотни таких сцен, и подобные представления его не трогали. – С этими кончено.

Но стоило нам развернуться, как толпа вновь оживилась.

— Постой. – Я ухватила шерифа за рукав. К эшафоту вывели еще два десятка патрициев и их сообщников. – Князь Преисподней, сколько народу он собрался казнить?

Сэр Радомир пожал плечами.

— Сколько потребуется. Что толку держать их живыми? Кормить, содержать. В конце концов все они отправятся на виселицу. Такова цена предательства.

— Мы должны быть выше этого, – проговорила я. – Эти казни… так вели бы себя млианары, если бы их заговор удался. Сейчас в петлях болтались бы хаугенаты.

— Ну да. Как война закончится, пусть утонченные натуры поплачут об этом в книгах, – он еще раз сплюнул на брусчатку. – Идем. Я хочу есть.

* * *

В ту ночь Генрих вновь отказался спать в моих покоях. Я слышала, как он скулит и скребется в коридоре. Но сколько бы я ни открывала дверь, пес не входил. Я не сразу сообразила, что он хотел, чтобы я вышла из комнаты. Но я слишком устала и была не в настроении потакать его, как мне тогда казалось, глупостям. Поэтому я в конце концов захлопнула дверь прямо перед его носом.

Я стояла, вглядываясь в полумрак. В покоях горела одна-единственная прикроватная свечка. У меня не возникало ощущения потустороннего, что обычно проявляло себя в форме непостижимого… осознания. Это одно из тех чувств, что так сложно описать словами. Полагаю, нечто подобное испытывал Генрих или другие собаки и кошки – ощущение, будто за ними наблюдают.

Предчувствие опасности.

Я переоделась в ночную сорочку и забралась в постель. Для меня это было худшее время, когда ужасы материальные уступали место сверхъестественным. Темнота пугала меня. Я пыталась не спать, но так выматывалась за день, что не могла пролежать с открытыми глазами дольше чем пару-тройку минут. При этом каждая ночь была полна ужаса, и даже Генрих боялся остаться со мной. У меня даже возникала мысль перебраться в коридор и спать там или попросить кого-нибудь оставаться со мной, но после того случая в Линосе, когда я попыталась убить Розу, рисковать больше не хотелось.