Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 39 – Stonegriffin

— Я не могу любить тебя как сына, — сказала она твёрдо. — Это было бы ложью. Предательством его памяти.

Иллидан кивнул. Он не ожидал ничего другого.

— Но я могу… — она запнулась, подбирая слова, — …я могу быть рядом. Не как мать. Как… как кто-то, кто помнит его. Кто знал его. Кто может рассказать тебе о нём то, чего ты не помнишь. Чтобы хоть что-то от него осталось в этом мире.

Она посмотрела ему в глаза.

— Это всё, что я могу дать. Этого достаточно?

Иллидан смотрел на неё — на эту женщину, которая только что потеряла сына во второй раз, окончательно, бесповоротно. Которая признала, что существо перед ней — не её ребёнок. И которая всё равно предлагала… что? Не любовь. Не принятие. Но присутствие. Связь. Мост между тем, кем он был, и тем, чьё место он занял.

Он не заслуживал этого. Он знал это с абсолютной уверенностью. Он украл у неё сына, пожрал его сущность, занял его жизнь. Он был чудовищем по любым меркам, которые она могла понять.

И всё же…

— Достаточно, — сказал он. — Спасибо.

Слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. Он не помнил, когда в последний раз говорил «спасибо» и имел это в виду. Может быть, никогда.

Лала'ти кивнула — коротко, сдержанно. Она не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.

— Я пойду, — сказала она. — Ней'тем проснётся и будет искать меня.

Она повернулась и пошла по мокрой тропе обратно к деревне. Иллидан смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в пелене дождя.

Он простоял под дождём ещё долго — достаточно долго, чтобы промокнуть насквозь, чтобы вода пропитала повязки на плече, чтобы холод проник в кости. Это было неразумно с медицинской точки зрения. Мо'ана отчитала бы его за такое пренебрежение к собственному здоровью.

Но ему нужно было это время. Время, чтобы обработать то, что только что произошло.

Лала'ти приняла решение. Не простила его — прощать было нечего, потому что она не считала его виноватым в том смысле, в каком можно винить разумное существо. Она просто… признала реальность. Адаптировалась к ней. Нашла способ жить с тем, что случилось.

Это было сильнее, чем он ожидал от неё. Сильнее, чем он ожидал от любого существа в подобной ситуации.

Он думал о своей собственной матери — Лилиане Ярость Бури, чьё лицо он почти не помнил. Она умерла, когда он и Малфурион были ещё совсем молоды, задолго до того, как их пути разошлись, задолго до того, как мир узнал имя Иллидана. Он не знал, как бы она отнеслась к тому, кем он стал. Вероятно, с ужасом. Вероятно, отреклась бы от него, как отреклись все остальные.

Но Лала'ти… Лала'ти потеряла сына и всё равно нашла в себе силы протянуть руку тому, кто занял его место. Не из любви. Из чего-то другого. Из того упрямого, несгибаемого стержня, который, видимо, был у всех матерей, независимо от того, в каком мире они жили.

Он развернулся и пошёл обратно в деревню. Дождь начинал стихать, и сквозь разрывы в облаках пробивались первые лучи солнца.

День прошёл в рутинных заботах. Мо'ана действительно отчитала его за промокшие повязки — долго и сердито, на языке, половину слов которого он не понял, но общий смысл был ясен. Она сменила перевязку, намазала рану свежей порцией жгучей мази и велела ему сидеть в хижине до вечера.

Он не послушался, конечно. Как только она ушла, он вышел наружу и начал исследовать деревню — не праздно, а с целью. Он запоминал расположение хижин, пути между ними, места, где можно было пройти незамеченным, и места, где любой шаг был на виду. Он изучал жителей — кто чем занимался, кто с кем разговаривал, какие группы формировались естественным образом.