Книга Слепящий нож, страница 313 – Брент Уикс

Он с ухмылкой поглядел на Гэвина, на его потрясенное лицо:

— Что, она забыла тебе упомянуть об этом случае, а?

У Гэвина не было слов.

— Ты ведь так на ней и не женился, верно?

Гэвин чувствовал себя выпотрошенным. Он сотни раз рассказывал брату о том, как счастливо ему живется вместе с любящей женой.

— Нет, – выговорил он.

Лицо узника исказилось гримасой, взгляд метнулся куда-то в сторону, потом снова вернулся к его тюремщику.

— Шестнадцать лет лжи – и все прахом, а? Ладно, без нее тебе, наверное, только лучше. Как думаешь, пока она нарезала круги вокруг семейки Гайлов, может, она успела переспать и с папашей?

Умолять его перестать говорить о Каррис было бесполезно. Приказывать – тем более.

— Я думал… Я всегда считал, что из нас двоих хороший брат ты, – проговорил Гэвин.

— Хороший брат? – хохотнул узник. – Это как злой и добрый двойники? Но мы не двойники, Гэвин, и ни тебя, ни меня хорошим не назовешь.

— Ты всегда был таким или сошел с ума, пока сидел здесь?

— Таким меня сделал ты, братец. Мы оба сделали друг друга такими, какие мы есть. – Дазен отшвырнул от себя обломки люксинового факела. – Ладно, может наконец покончим с этим фарсом? Открой дверь и выпусти меня!

Широко раскинув руки, он прижался к окну, вперив в Гэвина неотрывный взгляд. Гэвин видел струйку крови, стекавшую по груди его брата из плохо зарубцевавшейся раны, раскрывшейся при падении. Свежая кровь сочилась и из порезов от маленьких шипов адского камня, который он поместил в проход, чтобы забрать у Дазена весь люксин перед тем, как тот упадет в желтую камеру.

Дазен выглядел исхудавшим, потрепанным, нездоровым. Он был в ярости – и имел на это полное право. Несомненно, он солгал насчет Каррис, чтобы причинить Гэвину боль. Или, по крайней мере, преувеличил. Но даже если Каррис никогда не была ему дорога, к матери-то он должен был питать какие-то чувства?

«Так значит, я был у мамы любимым ребенком? Ну да, конечно. Может быть, вначале она уделяла мне больше внимания, потому что видела, насколько ранит меня пренебрежительное отношение отца, видела, как я нуждаюсь в родителе. Но мы с ней были родственными душами. Возможно, она винила себя в том, что любила меня больше».

Одно было несомненно: она почувствовала облегчение, узнав, что Гэвин – на самом деле Дазен. Он увидел это в ее лице тогда, шестнадцать лет назад, хотя с тех пор и пытался отрицать то, что увидел.

«Я словно пес из басни, тот, что шел через мостик с костью в зубах и увидел под собой другого пса с костью в зубах. Я бросаю свою кость, чтобы выхватить кость у соперника, и моя настоящая кость падает в воду – в мое собственное отражение».

Он посмотрел на узника: тот не переставал бросать взгляды вбок, на стену своей темницы, словно разговаривая с нею. Вполне возможно, что Гэвин действительно виноват в том, что его брат сошел с ума, – это ведь он шестнадцать лет продержал его взаперти, в полном одиночестве. Но это преступление было не из тех, которые он мог исправить.

Гэвин тоже наклонился к окну со своей стороны, прижавшись ладонями к безупречной, несокрушимой поверхности желтого люксина напротив ладоней своего старшего брата.

— Мне очень жаль, брат. Мне жаль, если я был причиной твоего безумия, и жаль, если ты всегда был таким, а я просто не знал об этом. Однако я не думаю, что могу тебя выпустить – такого, какой ты есть. Мой мир рушится; я не стану лгать тебе об этом. Я только что убил девушку. Я теряю цвета. Я потерял женщину, которую люблю. Я… я теряю все, одно за другим. Но здравый рассудок еще при мне, и в этом отношении у меня перед тобой преимущество.