Книга Эобара, страница 76 – Владимир Орестов

Где он это увидел? Откуда?! В каком-то фильме, небось, или… - думает взрослый Леонид, но тут его поток мыслей прерывается – Сашка открывает глаза и рассеяно оглядываясь, пытается встать…

Леонида подхватывает и тянет прочь из тёмного двора – на девятнадцать лет вперёд, и находясь на грани между сном и явью, он вспоминает, что они с Сашкой забыли всё в тот момент, когда его друг поднялся на ноги, что они вернулись за книжкой, а после Сашка получил дома за испачканную импортную куртку.

Это, что, - мелькает последняя перед пробуждением мысль, - я его тогда спас? Как? И почему я не могу так больше?!

Леонид просыпается.

4. В маленькой ординаторской реанимации было темно и тихо, колючий плед, сбившийся комом, давил на грудь, часы на стене показывали время 02:02.

Всего час проспал, - грустно отметил Леонид и перевёл взгляд на монитор, показывавший основные данные всех пациентов. Светилась только одна строка: «Patient 4». Там бежала абсолютно ровная линия.

Сон сразу же вылетел из головы.

Асистолия?! Почему не звучит тревога? Где медсёстры? – пока сонный мозг медленно анализировал информацию, тело уже одним рывком встало с дивана и побежало в палату, где лежал Изматуллин.

Но трое же суток должно было быть - он явно чувствовал это?! Почему сейчас?

На сестринском посту было пусто (Курить пошла, дура!), из полуоткрытой двери в палату Изматуллина, падал косой луч света – какого-то неправильного, мутного, блёклого. Во всех остальных палатах света не было и на мгновение у Леонида возникло странное чувство, что на самом деле нет никаких других палат, а есть лишь сплошное чёрное Ничто, прячущееся за стеклянными стенами.

Монитор над сестринским постом также давал прямую линию и молчал как партизан.

Леонид ворвался в палату и застыл на пороге.

Изматуллин был жив и сидел на кровати. Трубка, обеспечивающая отказавшим лёгким пациента возможность дышать, валялась на полу, вырванная из трахеостомы, аппарат ИВЛ возмущённо мигал лампочками, но при этом молчал. Рядом валялся желудочный зонд. Электроды, контролирующие сердечный ритм, были на месте.

Голова пациента, скрытая под многочисленными дверями, повернулась к Леониду, и тот почувствовал, как его буравит пристальный и недобрый взгляд, откуда-то оттуда из-под двойного слоя бинтов, оттуда, где у Изматуллина месяц назад находились глаза. По спине побежали мурашки.

— Привет, мальчик! – раздался голос из отверстия в бинтах на месте рта.

Как он может говорить? У него же трахеостома? И что за ерунда с монитором, электроды сбоят? И что с ним вообще такое?! Он не мог, не мог прийти в себя! – Леонид сделал шаг вперёд:

— Изматуллин, вы меня слышите? – громче, чем надо спросил Леонид. – Вы в больнице! Вам надо лечь обратно…

И вновь из отверстия для рта, внаглую игнорируя отверстие в трахее, раздались слова:

— Лёня, не глупи. Изматуллин умер. Чуть раньше, чем ты предполагал. А я удачно арендовал свободную жилплощадь, чтобы поговорить с тобой!

Врачебные рефлексы взяли верх, и Леонид бросился к пациенту, чтобы силой уложить того на койку и заодно проверить пульс на сонных артериях, но не смог.

Забинтованная рука сложилась в какую-то сложную фигуру и он застыл, комично выставив вперёд левую ногу.

Он не мог двигаться. Дышать, к счастью, мог, с трудом вытягивая воздух сквозь сжатые чужой силой зубы.