Книга Вор Мертвого города. Том 2, страница 74 – Андрей Глухарёв

Я лежал на холодном карнизе и смотрел на эту полоску кожи. Простая деталь. Но в моём ремесле детали убивают чаще, чем мечи. Узлы не развязываются сами по себе. Значит, когда человек перестал быть человеком, его тело изменилось. Опала плоть? Сжались кости, позволив запястьям выскользнуть из мёртвой петли? Или сама физиология превратилась во что-то текучее, подчинённое лишь злой воле кукловода?

Ответа у меня не было. И это пугало больше всего.

* * *

Мы шли по крышам, возвращаясь к расколотому чёрному зубу Башни Бальзамировщиков. Маршрут был уже знаком: те же осыпающиеся карнизы, те же зияющие провалы узких улиц внизу, где копошился серый туман. Но если оттуда мы двигались, подгоняемые неизвестностью, то обратный путь ощущался иначе. Тяжёлым. Тягучим, как подсыхающая кровь на лезвии.

Мышцы, перенёсшие за последние часы слишком много рывков, падений и смертельного напряжения, отзывались тупой ноющей болью. В левом плече — там, где я разодрал куртку об острые края кирпичной бреши в Архиве, — пульсировало. Я дышал тяжело, с присвистом, втягивая отравленный воздух сквозь стиснутые зубы. На каждый прыжок через очередной провал мое тело решалось с неохотой.

Молчун не прыгал. Он перетекал.

Я шёл чуть позади и намеренно, с профессиональной дотошностью, наблюдал за ним. В моём ремесле умение двигаться тихо — это основа. Я потратил годы, чтобы научиться ставить стопу так, чтобы не хрустнула ни одна гнилая доска, переносить вес плавно, как вода. Но то, что делал безымянный надсмотрщик, ломало законы механики. Он не подстраивался под окружение — он его игнорировал. Когда мы пересекали покатый купол, покрытый скользким наростом, мои сапоги искали стыки плит для упора. Молчун шёл прямо. Его подошвы не скользили, руки не метались в поисках баланса, дыхание не сбивалось ни на йоту. От него не пахло потом. На тёмном плаще не оседала едкая серая пыль, словно сам Город Мёртвых брезговал к нему прикасаться.

Мы миновали остатки давно рухнувшей террасы. Ветер здесь, на высоте, выл уныло и монотонно, пытаясь забраться под одежду. Первым нарушил молчание я. Не потому, что мне вдруг захотелось скоротать путь за светской беседой, — болтуны долго не живут. Я заговорил, потому что в голове со щелчком встали на место несколько важных деталей, и новый узор требовал немедленной проверки на прочность. Я не стал ускорять шаг, чтобы поравняться с ним. Не стал менять тон. Произнёс это в спину Молчуну, перепрыгивая через очередную трещину в кладке, — ровно и буднично:

— Ты знал про Усыпальницу.

Не вопрос. Вопросительная интонация даёт собеседнику пространство для манёвра — уйти в глухую оборону или соврать. Утверждение бьёт прямо. Я просто бросил факт ему под ноги и стал смотреть, как он через него переступит.

Молчун не сбился с шага. Даже голову не повернул.

Один шаг. Сапог беззвучно коснулся пористого камня.

Второй. Ветер рванул край плаща.

Третий.

— Знал имя, — его голос донёсся до меня так же отчётливо, как если бы он стоял вплотную. Сухой, лишённый малейших намеков на человечность. — Не знал расположения.

Я принял это. Ответ идеальный в своей скупости: он не стал отрицать, просто уточнил границы своего знания. Я перелез через парапет, спрыгнул на следующую крышу, чуть согнув колени, чтобы погасить удар, выровнял дыхание. Выждал паузу. Дал тишине снова повиснуть между нами, чтобы следующий удар зашёл глубже.