Книга Ягиня и Кощей. На страже тридевятого царства, страница 30 – Ирина Романова

Сев за стол, я задумалась о том, что мне делать дальше. Слишком мало у меня было жизненного опыта, особенно по сравнению с той, старой Ягиней. Я даже недоучилась… Как же мне не хватало ее мудрости!

— Напишу-ка я пару посланий: наставнице и матушке с батюшкой, – тихо произнесла я, стараясь подавить дрожь в голосе.

— А я отнесу? – робко спросила Прасковья, замершая с веником в лапках. В ее глазах светилась надежда.

— Конечно, отнесешь, – вздохнула, глядя на зайчиху. – И там останешься. Нечего тебе здесь делать, не место тебе на болотах. А там братец у меня скоро родится, матери помощь пригодится…

— Но… А как же вы? Как я могу вас оставить? – с отчаянием спросила Прасковья.

— Сама справлюсь, – ответила я как можно увереннее. – Да и хлопот не так уж много! К тому же когда еще царь-батюшка выдаст мне вознаграждение за год, проведенный здесь, на заставе? Платить тебе нечем, так что…

Я замолчала, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Как же мне было жаль эту маленькую зайчиху, которая так привязалась ко мне. Но я знала, что должна сделать это ради нее.

— Спасибо вам, – тихо сказала Прасковья, и ее глазки тоже заблестели от слез. – Я буду молиться за вас.

Зайчиха замолчала и вдруг всхлипнула, еле сдерживая слезы. Ее плечи дрожали, сама она смотрела куда-то вдаль, будто сквозь меня. Больше я ничего не говорила, чтобы не нарушать хрупкую тишину. Вместо этого взяла два листа небеленой бумаги, перо с чернильницей и начала писать. Каждое движение было медленным, почти ритуальным, как будто я вкладывала в каждую букву свою душу. Я старалась не ошибиться, чтобы не разочаровать тех, кто ждал моего письма.

Сначала написала батюшке с матушкой. Обрадовала их долгожданным сыном – наследником, которого они так хотели. Но сердце ныло от боли. Я не могла вернуться домой, как того желали родители… Заодно объяснила, что остаюсь здесь, потому что должна. Долг Ягини перед царством был слишком велик, чтобы я его игнорировала.

Наставница всегда была для меня мудрым учителем и другом. Я написала ей, прося совета. Как быть с чудом-юдом, Горынычем? А вот спросить о Кощее я побоялась. Это слишком личное… Слова Венцеслава все еще стояли в ушах и, словно острые кинжалы, раз за разом вонзались в сердце. От этих воспоминаний душа обливалась слезами.

Закончив письмо, я отложила перо и посмотрела на бумагу. Строчки, написанные с такой любовью и болью, казались хрупкими, как стекло. Но я знала, что должна отправить послания. Пусть они принесут хоть немного утешения тем, кто ждет меня.

Прасковья стояла на пороге, и ее глаза блестели от слез. Я тайком сшила для нее яркий сарафан, платок и смастерила бусы, надеясь, что подарки принесут ей радость. Помощница выглядела такой растерянной и беззащитной, что мое сердце разрывалось от жалости. Я подала ей наплечную сумку, в которой лежали свитки, завернутые в бересту и перевязанные яркой лентой: матушке с батюшкой – синей, а наставнице – красной.

Скоро в столицу отправится за провиантом подвода. Зайчиху тоже прихватят, ведь так будет быстрее, чем идти пешком. Я проводила ее до мостков и осталась на берегу, не в силах сделать шаг вперед. Прасковья шла, все время оборачиваясь, словно ждала, что я позову ее. Взгляд зайчихи как никогда был полон тоски и страха…