Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 83 – Нина Георге

— Это слова, которыми можно порезаться. Они как бритва в ухе! Или на языке! Дисциплина. Муштра. Или генерал Благоразумие.

— «Благоразумие» занимает так много места во рту, что другим словам уже просто не протиснуться внутрь, — сказал Макс и рассмеялся. — Представьте себе, что, прежде чем пользоваться красивыми словами, их нужно было бы сначала купить.

— Кое-кто со своим словесным поносом сразу бы разорился…

— А богатые, наоборот, стали бы самыми красноречивыми, потому что скупили бы все самые важные слова.

— И «я тебя люблю» стало бы самым дорогим на рынке слов.

— А если бы оно покупалось для вранья — то вдвое дороже.

— Бедным пришлось бы заниматься словесным грабежом. Или, за неимением слов, выражать все действиями.

— А всем остальным не мешало бы следовать их примеру. «Любить» — это же глагол, значит, и надо это… делать. Больше дела, меньше слов, верно?

Да, самокрутка сделала свое дело…

Наконец Сальво и Макс вылезли из-под одеял и потащились вниз, на свои спальные места.

Прежде чем скрыться, Макс Жордан еще раз обернулся к Эгаре.

— Ну что еще, мсье? — спросил тот устало. — Вам нужно еще какое-нибудь слово для засыпания?

— Я… нет. Я просто хотел сказать… Короче, вы мне очень нравитесь… Не важно, что… — Он, судя по всему, хотел сказать еще что-то, но не знал как.

— Вы мне тоже нравитесь, мсье Жордан. Даже очень. Я был бы рад, если бы мы стали друзьями. Мсье Макс…

Они несколько секунд смотрели друг на друга. Лица их освещал только лунный свет. Глаза Макса были скрыты тенью.

— Да… — прошептал он. — Да, Жан, я… рад быть вашим другом. И постараюсь не разочаровать вас…

Последних его слов Эгаре не расслышал.

Оставшись один, он еще некоторое время лежал без сна. Ночь незаметно запахла как-то иначе. Откуда-то из деревни до него донесся смутный аромат… Лаванды?

В нем что-то задрожало.

Он вспомнил, что еще молодым человеком, до встречи с Манон, испытывал от запаха лаванды нечто подобное. Некое потрясение. Как будто его сердце уже тогда знало, что в далеком будущем этот аромат будет для него связан с тоской. С болью. С любовью. С женщиной.

Он глубоко дышал, пропуская через себя эти воспоминания. Да, может быть, он уже тогда, в возрасте Макса, почувствовал потрясение, которое через несколько лет вызвала в его жизни женщина.

Жан Эгаре снял с флагштока флаг, сшитый Манон, и разгладил его. Потом встал перед ним на колени и уткнулся лбом в глазок птицы-книги, в котором когда-то засохла кровь Манон.

Между нами ночи, Манон.

— Ночи и дни, и страны, и моря… — шептал он. — Тысячи жизней родились и умерли, а ты ждешь меня.

В какой-нибудь комнате, где-нибудь поблизости.

Ты все знаешь и любишь меня.

В моих мыслях ты до сих пор любишь меня.

Ты — страх, режущий камень во мне.

Ты — жизнь, которая во мне надеется на меня.

Ты — смерть, которую я боюсь.

Ты случилась со мной, а я лишил тебя своих слов. Своей скорби. Своих воспоминаний.

Твоего места во мне и всей прожитой нами вместе жизни.

Я потерял нашу с тобой звезду.

Простишь ли ты меня? Манон?..

— Макс! Прямо по курсу — следующая комната страха!

Жордан притащился на палубу.

— Держу пари, что мне опять написает на руку какая-нибудь псина, — в тысячный раз! — или сколько мы там уже прошли шлюзов? К тому же я уже стер в кровь пальцы, крутя эти проклятые ручки и открывая ворота. Неужели эти руки еще когда-нибудь смогут с любовью начертать хоть один письменный знак?