Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 80 – Нина Георге

— Только в дальнейшем будьте внимательны при выборе стоянки: французская бюрократия по природе своей бескомпромиссна!

Сделав запасы продовольствия, электропитания, воды, адресов и номеров мобильных телефонов отзывчивых людей, живущих на воде, они вошли в боковой канал Луары. Вскоре по берегам мимо них поплыли замки, густые смолисто-душистые леса и виноградники, где выращивались такие знаменитые сорта, как «сансер-совиньон», «пуйи-фюме» и «пино-нуар».

Чем дальше они продвигались на юг, тем жарче становилось лето. Время от времени им попадались другие суда; на палубах загорали женщины в бикини.

На пойменных лугах ольшаники, кусты ежевики и дикие виноградные лозы сплетались в заколдованные первобытные леса, пронизанные золотисто-зеленым светом, в котором плясали пылинки. Между стволами поблескивала болотная вода, кое-где мелькали ягоды бузины, сквозили кривые буки.

Кунео вытаскивал из журчащей воды одну рыбину за другой, а на длинных плоских песчаных отмелях отдыхали серые цапли, скопы и крачки. Изредка в кустах всплескивали бобры. Это была старая добрая Франция, разворачивавшая перед ними свои прелести, аппетитная, пьянящая, по-королевски пышная, зеленая и пустынная.

Однажды поздно вечером они бросили якорь у какого-то заросшего заброшенного пастбища. Стояла мертвая тишина. Они были совершенно одни, если не считать двух-трех сычей, время от времени перекликавшихся друг с другом через реку.

После ужина при свечах они вынесли на палубу одеяла и подушки и улеглись трехконечной звездой, голова к голове.

Прямо над ними светлым шлейфом, словно хвост гигантской кометы, протянулся Млечный Путь.

Тишина была оглушительной, а чернильно-синяя бездна ночного неба казалась воронкой, засасывающей их медленно, но верно.

Макс достал из кармана тонкую самокрутку.

— Я решительно протестую… — лениво произнес Жан.

— Есть! Вас понял, капитан. Мне ее дал один голландец, у него не хватило денег на Уэльбека^[46].

Макс прикурил.

Кунео принюхался:

— Пахнет как пригоревший шалфей.

Он бережно взял в руку самокрутку и осторожно затянулся:

— Брр! А вкус — как будто елку лизнул!

— Надо вдохнуть поглубже, втянуть дым в легкие и подержать как можно дольше, — посоветовал Макс.

Кунео сделал, как было сказано.

— О Мадонна!.. Клянусь своим фартуком!.. — прохрипел он, чуть не задохнувшись.

Жан, набрав в рот дыма, не торопился затягиваться. Какая-то часть его противилась, опасаясь потери контроля над телом и сознанием. Другая часть, наоборот, жаждала именно этого.

Он все еще был Жаном; в него словно была забита пробка из времени, привычки и застаревшего страха, не дававшая его печали вырваться на волю. Он чувствовал себя переполненным окаменевшими слезами, которые не пропускали внутрь ничего другого.

Он так до сих пор и не признался ни Максу, ни Кунео в том, что женщина, ради которой он обрубил концы своей жизни, давно превратилась в прах.

Как и в том, что его мучил стыд. И что именно стыд был причиной этого безумия. И что он не знал, зачем едет в Боньё, что надеется там найти. Мир? Его он вовсе не заслужил.

Ну ладно, еще одна затяжка ему не повредит.

Дым был горячим и едким. На этот раз он затянулся глубоко.

У него появилось чувство, как будто он лежит на дне моря — моря из тяжелого воздуха. Было тихо, как под водой. Даже сычи умолкли.