Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 82 – Нина Георге

— Но пусть я сдохну, если эти дни и часы не стоили того!

— Capitano! Ты что-то сказал?

— Нет. Я что-то подумал. Вы что, уже научились читать мои мысли? Я вас быстро отправлю за борт!

Его спутники захихикали.

Тишина загородной ночи становилась все глубже и все больше отрешала трех путешественников от реальности.

— А твоя любовь, capitano, — как ее зовут?

Жан медлил с ответом.

— Scusami^[47], я не хотел…

— Манон. Ее зовут Манон.

— И она, конечно, очень красивая.

— Как вишневое дерево весной.

Это было так легко, закрыв глаза, отвечать на жестокие вопросы Кунео, задаваемые мягким голосом, исполненным дружеского участия.

— И умная, sì?

— Она знает меня лучше, чем я сам. Она… научила меня чувствовать. И танцевать. И ее было легко любить.

— Было? — спросил кто-то, но так тихо, что Эгаре не понял, чей это голос — Макса, Сальваторе или его собственный, внутренний.

— Она — моя родина. Она — мой смех. Она…

Умерла. Этого он не мог выговорить. Его опять охватил страх перед болью, которая последует за этим словом.

— И что ты ей скажешь, когда приедешь?

Жан боролся с собой. Наконец он выбрал единственный правдивый ответ, который не требовал от него признания в смерти Манон:

— Прости меня.

Кунео больше ничего не спрашивал.

— Завидую я вам, — пробормотал Макс. — Вы живете своей любовью. Своей тоской. Не важно, насколько они шизанутые. А я чувствую себя просто невостребованным. Я дышу, сердце мое работает, кровь бежит по жилам. Но у меня ни черта не получается с моей писаниной. Вокруг рушится мир, а я ною, как избалованный сопляк. Жизнь несправедлива.

— Только смертью никто не обделен, — сухо произнес Эгаре.

— Вот тут действительно демократия, — заметил Кунео.

— Я считаю, что люди сильно переоценивают политическое значение смерти, — заявил Макс и передал совсем уже крохотный окурок Жану. — А правда, что главный критерий, которым якобы руководствуется мужчина при выборе любимой женщины, — это сходство с его матерью?

— Хм… — промычал Эгаре и подумал о Лирабель Бернье.

— Sì, certo!^[48] Поэтому мне надо искать такую, которая постоянно называла бы меня «наглой рожей» и давала бы пощечину за каждое непонятное для нее слово, которое я употребляю, и за то, что я читаю книжки, — с горечью рассмеялся Кунео.

— А мне — такую, которая только в пятьдесят пять лет научилась говорить «нет» и есть то, что ей нравится, а не то, что дешево, — откликнулся Макс.

Кунео затушил окурок.

— Послушай, Сальво, — сказал Макс, когда они уже почти заснули, — а можно мне описать твою историю?

— Не вздумай, amico^[49]! Лучше найди свою собственную storia, мой маленький Массимо. Если ты возьмешь мою, у меня уже не будет своей собственной истории.

Макс тяжело вздохнул.

— Ладно… — пробормотал он сонно. — Может, у вас хотя бы найдется для меня парочка слов… чтобы легче было заснуть?

Кунео чмокнул:

— Молочное суфле? Лазанья?

— А я люблю слова, которые своим звучанием похожи на то, что они описывают, — полушепотом произнес Эгаре. — Вечерний бриз… Ночной путник… Летний ребенок… Упрямство… Тут я сразу вижу маленькую девочку в сказочных рыцарских доспехах, которая борется против всего, кем или чем она не желает быть. Послушной, тихой, нежной — фффу! Маленькая воительница, мадемуазель Упрямство против темной власти рассудка…