Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 103 – Нина Георге

Она показала ему лиловый от мороженого язык.

Он думал о том, что нашел наконец единственно правильный вопрос.

— Сами…

— Что, Жанно?

Говорила она, правда, совсем по-другому, но это всегда так: то, что писатели пишут, — это звук их сердца, их души.

— Это ведь ты написала «Огни»?

Конечно же, это было просто совпадение, но в тот самый миг солнце вдруг выглянуло из-за двух громад облаков и узкий луч, словно перстом, коснулся лица Сами — и ее глаза вспыхнули, как две горящие свечи.

Ее лицо оживилось.

— Да, — тихо ответила она. — Да, — повторила она громче. — Да! — воскликнула она, смеясь и плача, и вскинула руки вверх. — Я хотела этой книгой позвать своего мужчину, Жанно! Того, который меня любит — где-то там, в области солнечного сплетения. Я хотела, чтобы он меня нашел, чтобы он меня искал, чтобы я ему снилась, потому что все, что есть во мне, для него радость, а то, чего во мне нет, ему не нужно. Но, понимаешь, Жанно… — Она все еще плакала и смеялась одновременно. — Нашел меня ты. А ты не он. — Она отвернулась. — Он — это вон тот тип в цветастом фартуке, с аппетитными круглыми мускулами. И с усами, которые будут меня щекотать. Ты привел его ко мне. Ты и мои «Огни». Каким-то мистическим путем.

Жану передалось ее веселье. Она права: как ни мечтасмагорически это звучит — это и в самом деле он прочел «Огни», он причалил к берегу в Сепуа, он встретил Сальво, а оттуда они — presto^[58] — устремились прямо к цели и благополучно достигли ее.

Сами размазала слезы по щекам.

— Я должна была написать эту книгу. Ты должен был ее прочитать. Ты должен был испытать и пережить все, о чем рассказал мне, чтобы наконец сесть на свою «Лулу» и поплыть куда глаза глядят. Давай будем в это верить, хорошо?

— Конечно, Сами. Я твердо в это верю. Есть книги, которые написаны для одного-единственного человека. «Огни» были написаны для меня. — Он собрался с духом. — Я прожил все эти годы и выжил только благодаря твоей книге! — признался он. — Я понимал все твои мысли. Ты как будто знала меня еще до того, как я сам себя узнал.

— Жан, это так приятно — слышать то, что ты говоришь, что даже страшно! Это самые прекрасные слова, которые я когда-либо слышала!

Она обняла его и стала целовать — в одну щеку, в другую, в лоб, в нос, приговаривая:

— Но скажу тебе честно: чтобы я еще раз когда-нибудь стала писать книги-заклинания — да никогда в жизни! Ты знаешь, сколько я ждала? Больше двадцати лет, черт побери!.. Ну ладно, извини, мне надо идти: целовать своего мужчину, и не просто целовать, а по-настоящему. Это заключительный этап эксперимента. Если ничего не получится, то сегодня вечером я буду немного не в настроении.

Она еще раз крепко прижала к себе Жана.

— Ой, как страшно! Но как хорошо! Я живу! Ты ведь тоже? Ты чувствуешь это?

Она скрылась в «книжном чреве».

— Са-а-альво! Ты где? — услышал Жан и с удивлением заметил, что и в самом деле «чувствует это».

И это было грандиозное чувство.

Дневник Манон

Париж, август 1992 года

Ты спишь.

Я смотрю на тебя, и мне уже не стыдно, как раньше, — так, что хотелось провалиться под землю. За то, что мужчина для меня никогда не будет всем. Я больше не упрекаю себя за это, как делала все жгуче-синие летние месяцы последних пяти лет. Вместе мы провели не так уж много дней — если подсчитать, дорогой Жан Вороново Крыло, получается полгода, шесть месяцев, когда мы дышали одним и тем же воздухом, сто шестьдесят девять дней, ожерелье из ста шестидесяти девяти жемчужин-воспоминаний.