И вот о чем они говорят:
«– Вы приехали из…?
— Из Ловудской школы в …ширском графстве.
— А, из благотворительного учреждения! Сколько вы там пробыли?
— Восемь лет.
— Восемь лет! Ну, значит, вы очень живучи. Мне кажется, если прожить там половину этого времени, так подорвешь и не такое здоровье. Неудивительно, что вы похожи на существо из другого мира. А я-то спрашивал себя, откуда у вас такое лицо! Когда вы вчера вечером встретились мне на дороге в Хэй, я почему-то вспомнил о феях и чуть не спросил вас, не вы ли напустили порчу на мою лошадь; я и сейчас еще не разубедился в этом. Кто ваши родители?
— У меня их нет.
— Наверно, никогда и не было, а? Вы их помните?
— Нет».
И далее:
«– Вы жили, как монахиня, и, без сомнения, хорошо знаете религиозные обряды. Ведь Брокльхерст, который, насколько мне известно, является директором Ловуда, священник? Не так ли?
— Да, сэр.
— И вы, девочки, наверное, обожали его, как монашки в монастыре обожают своего настоятеля?
— О нет!
— Как равнодушно вы об этом говорите. Подумайте – послушница и не обожает своего настоятеля! Это звучит почти кощунственно!
— Мистер Брокльхерст был мне антипатичен, и не я одна испытывала это чувство. Он грубый человек, напыщенный и в то же время мелочный; он заставлял нас стричь волосы и из экономии покупал плохие нитки и иголки, которыми нельзя было шить.
— Это очень плохая экономия, – заметила миссис Фэйрфакс, снова почувствовавшая себя в своей сфере.
— И это главное, чем он обижал вас? – спросил мистер Рочестер.
— Когда он один ведал провизией, еще до того, как был назначен комитет, он морил нас голодом, а кроме того, изводил своими бесконечными наставлениями и вечерними чтениями книг его собственного сочинения – о грешниках, пораженных внезапной смертью или страшными карами, так что мы боялись ложиться спать.
— Сколько вам было лет, когда вы поступили в Ловуд?
— Около десяти.
— И вы пробыли там восемь лет. Значит, вам теперь восемнадцать.
Я кивнула.
— Как видите, арифметика вещь полезная; без нее я едва ли угадал бы ваш возраст. Это трудное дело, когда детский облик и серьезность не соответствуют одно другому, – как у вас, например. Ну, и чему же вы научились в Ловуде? Вы умеете играть на рояле?»
Как видите, персонажи не поддаются соблазну завести бурный диспут о проблемах английского образования и хищений в благотворительных школах.
Но нам и без этого понятно, что в девятнадцатом веке система обучения была далека от совершенства, а права и интересы детей никто не соблюдал.
Зато вместо гражданского пафоса и кастрюльного звона обличительных речей мы слышим уютное потрескивание дров в камине, видим, как милы и загадочны лица героев в отблесках пламени, и чувствуем обаяние минуты, когда незнакомые люди ощущают взаимную симпатию и хотят побольше узнать друг о друге.
Вы можете возразить, что «Джейн Эйр» – камерное произведение, история любви, но вот вам книга идеологизированная, что называется «масштабное полотно». Я имею в виду «Поднятую целину» М. А. Шолохова. Без лишних разглагольствований предоставлю слово автору:
«Лапшинов спокойно встретил весть о раскулачивании. Ему нечего было бояться. Все ценное было заранее припрятано и сдано в надежные руки. Он сам помогал производить опись имущества, на свою причитавшую старуху грозно притопывал ногой, а через минуту со смирением говорил:
— Не кричи, мать, наши страданья зачтутся господом. Он, милостивец, все зрит…
— А он не зрит того, куда ты новый овчинный тулуп запропастил? – серьезно, в тон хозяину, спрашивал Демка.
— Какой тулуп?
— А в каком ты в прошлое воскресенье в церкву ходил.
— Не было у меня нового тулупа.
— Был и зараз где-то спасается!
— Что ты, Дементий, перед богом говорю, – не было!
— Бог покарает, дед! Он тебя гвозданет!
— И вот тебе Христос, напрасно ты это… – Лапшинов крестился.
— Грех на душу берешь! – Демка подмигивал в толпу, выжимая у баб и казаков улыбки.
— Не виноватый я перед ним, истинное слово!
— Прихоронил тулуп-то! Ответишь на страшном суде!
— Это за свой тулуп-то?! – вскипел, не выдержав, Лапшинов.
— За ухороны ответишь!
— Бог, он, должно, такого ума, как ты, пустозвон! Он в эти дела и мешаться не будет!.. Нету тулупа! Совестно тебе над стариком надсмехаться.
Перед богом и людьми совестно!
— А тебе не совестно было с меня за две меры проса, какие на семена брал, три меры взять? – спросил Кондрат.
Голос его был тих и хриповат, в общем шуме почти не слышен, но Лапшинов повернулся на него с юношеской живостью:
— Кондрат! Почтенный твой родитель был, а ты… Ты хоть из памяти об нем не грешил бы! В святом писании сказано: "Падающего на пихай", а ты как поступаешь? Когда я с тебя три меры за две взял? А бог? Ить он все видит!..
— Он хотел бы, чтоб ему идолу голоштанному, даром просцо отдали! – истошно закричала Лапшиниха.
— Не шуми, мать! Господь терпел и нам велел. Он, страдалец, терновый венок надел и плакал кровяными слезами… – Лапшинов вытер мутную слезинку рукавом.
Гомонившие бабы притихли, завздыхали. Разметнов, кончив писать, сурово сказал:
— Ну, дед Лапшинов, выметайся отсюдова. Слеза твоя не дюже жалостная.
Много ты людей наобижал, а теперь мы сами тебе прикорот даем, без бога.
Выходите!»
