Книга Сестра милосердия, страница 85 – Мария Воронова

Она покачала головой.

— Да что такое! — чекист, кажется, рассердился.

— Я не хочу ни мести, ни возмездия.

— Вы их простили, что ли, я не понял?

Элеонора задумалась:

— Простила? Не знаю… Но пока человек жив, он может спасти свою душу. И я помолюсь, чтобы Господь помог им. Знаете, если я смогу простить этих людей, это принесет мне настоящее утешение.

— Что за толстовство! Поверьте, мужчина, который берет женщину силой, безнадежен.

— И все же Господь лучше разберется, что с ними делать, чем мы с вами и ваш прекрасный трибунал.

— Дикость! Просто дикость! — фыркнул чекист. — В конце концов обойдусь и без ваших показаний. Караульные подтвердят.

Она вскочила:

— Нет, пожалуйста! Остановитесь! Знаете что?

— Что?

— Меня обвиняют в измене Родине и в связи с какими-то зарубежными белогвардейскими организациями!

— Вот как? И какими же?

Элеонора поморщилась:

— Не помню. Следователь говорил, но я не запомнила. Русское собрание, кажется, или что-то наподобие. Ах, не важно! Главное, что по таким обвинениям расстреливают. А раз так, я имею право на последнюю просьбу. Вы, я вижу, человек благородный и понимаете, что последняя просьба — это святое. Моя просьба — не трогайте этих людей. Просто увольте, чтобы другие женщины не пострадали, как я.

Хозяин кабинета долго молчал. Снова достал портсигар, и оба закурили. Сидели, Элеонора на стуле, он на уголке массивного письменного стола, выдыхали дым и смотрели в ночь за окном. В стекле отражались худая фигура чекиста, и Элеонорино лицо, и стеллажи с бумагами.

— Слушайте, у вас такая огромная шишка на лбу, — чекист наконец нарушил молчание, — я вам дам хоть пятачок.

Он подошел к висящей в углу кожанке, долго рылся в ее карманах и наконец выудил монетку.

— Вот, удачно завалялся. Как вернетесь в камеру, обязательно приложите.

— Спасибо.

— Ну, если передумаете, милости прошу. Я буду следить за вашим делом. Кстати, назовите ваше имя.

Элеонора представилась, и караульный отвел ее в камеру.

Старушки очень обрадовались ее возвращению. Следуя «камерному» этикету, они не стали расспрашивать ни о чем. Элеонора вытянулась на своих нарах, и Елизавета Ксаверьевна дала ей воды. Анна Павловна намочила полотенце и приложила к ее шишке.

— Слава богу, вы живы, моя девочка, — сказала она тихо и вдруг поцеловала Элеонору в щеку.

«Если бы ты знала, что со мной сделали, навряд ли ты бы сказала так, — горько подумалось Элеоноре, — и целовать меня ты бы не стала…»

На душе было пусто и мерзко, как в заброшенном доме. Лучше бы они меня убили, а не осквернили… А они бы и убили, не помешай этот чертов чекист. Сейчас бы все уже закончилось…

Мысли текли, не вызывая в ней никаких чувств. Ни страха смерти, ни обиды, ни жажды мести. Эти люди, что так унизили ее, убили в ней женщину, они были всего лишь орудием вырвавшегося на волю зла. Как вражеский снаряд. Она не помнила даже их лиц.

Она испытывала только глухую ненависть к себе самой и к собственному телу. Почему она оказалась так слаба? Почему ее послушное сильное тело так подвело ее? Почему она не смогла хотя бы погибнуть, если уж защититься было нельзя?

А теперь уже поздно. Бог разрешает самоубийство, только когда насилие еще не совершено. А если ты смалодушничала, то свершившееся насилие становится уже ношей, которую ты обязана нести до конца.