Онлайн книга «Сестра милосердия»
|
Наступало Рождество. Соня категорически заявила, что не собирается отмечать этот религиозный праздник, и Шварцвальд как-то стушевался. Элеоноре очень хотелось нарядить елку для Эрика, чтобы он удивился и обрадовался. Она почти два месяца готовила маленькие подарки: ажурный воротничок Соне, варежки для Вани, шерстяные носки для Анастасии Васильевны и, самое главное, теплую кофточку Эрику. Презент для барона требовал серьезного обдумывания, чтобы в нем нельзя было увидеть тот смысл, который дарительница в него не вкладывала. Барону нужно было многое, как и все благородные люди, он сильно обносился, и Элеонора могла бы связать ему шарф, но ограничилась туфелькой для курительных принадлежностей. Шарф находится в той области, в которую она не собирается вторгаться. Шварцвальды, за исключением Эрика, не стали ей родными людьми, Элеонора не считала себя частью их семьи и очень не хотела, чтобы кто-то думал, будто она пытается туда втереться. Но при этом она чувствовала некую общность со всеми ними, и с непреклонной Соней, и с романтичным Ванечкой, и с осиротевшим бароном, который тосковал о Саше так же сильно, как в день ее смерти. Элеонора знала, что барон симпатизирует ей еще с давних времен, когда она была Сашиной ученицей, и чувствовала, что старшие дети тоже хорошо к ней относятся. Соня даже хотела пригласить ее в школу, чтобы Элеонора рассказала, как участвовала в обороне Петрограда. Отказаться удалось только благодаря неидеальному происхождению. Девочка по-прежнему не занималась маленьким братом, никогда не играла с ним, но порой могла перегладить все пеленки или починить детское бельишко. Ваня же с удовольствием делал работу, связанную с физическими усилиями и походами. Словом, Элеонора предвкушала, как проведет с ними чудесные рождественские часы, когда мир и покой снисходит в самые истерзанные сердца. Она будет ходить вокруг елки с Эриком на руках, чтобы он смог хорошенько рассмотреть Вифлеемскую звезду и другие игрушки… Взрослые обменяются подарками… — Как же так? — растерянно спросила она, когда Шварцвальд сказал, что Рождества не будет. — Эрик, конечно, еще очень мал, но это должно запечатлеться у него в душе… — Все верно, но я не могу идти наперекор своим детям-коммунистам, — невесело усмехнулся барон, — тем более что они правы. Рождество в моем доме будет выглядеть двурушничеством. Не говоря уже о том, что моя квартира находится в стенах Клинического института, а я его директор. Какой пример я покажу своим сотрудникам, которым пропагандируют атеизм? Что ж, в его словах был большой резон. Элеонора провела сочельник с Елизаветой Ксаверьевной. Они отстояли литургию в Никольском соборе, одном из немногих храмов, которые пощадили большевики. Женщины сдержанно поздравили друг друга, и Элеонора убежала на работу, поскольку старшая то ли случайно, то ли в воспитательных целях поставила ей сутки в Рождество. Отчасти Элеонора была этому даже рада, в такой день она чувствовала бы себя у Шварцвальдов неуютно. Живым укором, что ли… В Рождество и Пасху всегда было работать интересно, обязательно происходили маленькие чудеса, удивлявшие даже опытных, привыкших к мистическим совпадениям докторов. Смена выдалась хлопотной, она почти не сомкнула глаз и решила, что именно поэтому ей не хочется идти к барону. Но усталость для нее дело обычное, а тут какое-то новое тягостное чувство. |