Книга Сестра милосердия, страница 120 – Мария Воронова

— Милая Элеонора! — барон взял ее руку в свои и в этот раз удержал. — Поверьте мне, нельзя жить иллюзиями и компромиссами. Ну посмотрите хоть на меня, человека, который усердно пользовался этими двумя дьявольскими инструментами! Что в результате? Родные дети считают меня отчимом, а любимая жена лежит в земле. Ей было всего лишь тридцать пять, — Шварцвальд прищурился, видно, боролся со слезами, — да, она все равно могла бы погибнуть, но если бы не мои иллюзии и компромиссы, у нас было бы пятнадцать счастливейших лет, не омраченных стыдом и разлуками. Но сейчас не об этом! Клянусь честью, я бы гордился, если бы у моего сына была такая мать, и я готов считать вас матерью Эрика. Беда в том, что рано или поздно вы поймете, что он не ваш сын. О, моя дорогая! Если бы вам было сорок лет… Я бы с радостью принял вас и вашу заботу. Я бы женился на вас, ей-богу. Но вы слишком молоды, вас ждет столько прекрасных, наполненных страстями и приключениями лет. Я не вправе это отнимать у вас. Надеюсь, вы меня когда-нибудь простите, что я так ужасно и грубо прогоняю вас. А за то, что столько времени крал ваше время и вашу душу, я не пытаюсь извиняться…

— Барон, вы ни в чем не виноваты. Вы меня ни о чем не просили, ничего не обещали. Я сама пришла в ваш дом, и я могу только благодарить, что вы так близко к сердцу принимаете мое будущее…

— Это сейчас был сарказм? — хмуро перебил Шварцвальд. Она с улыбкой покачала головой.

Он еще говорил, что хотел бы сделать ей памятный подарок, но боится таким образом оскорбить, потому что никак нельзя оценить то, что она сделала для семьи. Но все же, рискуя обидеть ее еще сильнее, он просит принять кольцо, принадлежавшее его матери.

Элеонора решительно отодвинула бархатную коробочку, даже не открыв ее:

— Николай Васильевич, у вас есть дочь. Время сблизит вас, поверьте. Она повзрослеет, станет мягче. Соня ведь очень хорошая девочка, и даже если вы не откроетесь ей, что она ваша дочь, то ее дети уж точно будут вашими внуками.

Так горько и одиноко ей еще никогда не было. Элеонора вышла от Шварцвальда и побрела куда глаза глядят, пытаясь понять, что она больше не увидит Эрика. Прощаясь, барон произнес дежурный набор любезностей: мол, она может всецело располагать им, если ей понадобится помощь, и двери его дома всегда открыты для нее.

Но Элеонора понимала, что он будет не слишком рад ее видеть, для него она окажется напоминанием о собственном неблаговидном поведении. А ей самой будет невыносимо видеть ребенка раз в месяц, как он меняется и растет без нее.

Нет, лучше уж уйти насовсем. Она не хочет иметь с этим семейством ничего общего. Саша выдала ее чекистам, барон за ее спиной пережил самый острый период скорби, совпавший с самым трудным временем младенчества его сына. А как только стало чуть легче, указал на дверь, не считаясь с ее чувствами. Прикрываясь ее же интересами, как это нынче принято у ответственных работников.

Теперь в ее жизни воцарится пустота. Она медленно шла по Кирочной и вспоминала улыбку Эрика и щечки с ямочками. Его темную головку с лысинкой на затылке. Как он деловито открывал ротик, когда она его кормила. И как он, бывало, плакал по своим младенческим делам, а Элеонора прибегала и брала его на руки. Тогда Эрик доверчиво прижимался к ней, прерывисто вздыхал и сразу успокаивался, как человек, нашедший убежище. Черт возьми, они прекрасно понимали друг друга!