Книга Сестра молчания, страница 37 – Мария Воронова

Мура пожала плечами:

— Он подкидыш, сирота.

— Это он так пишет в анкетах. А вы должны были задуматься, каким образом в царской России осуществился этот стремительный взлет из сиротского приюта на университетскую скамью!

— В приюте заметили его способности и деньги на дальнейшую учебу собрали по подписке. Потом профессор Архангельский помогал…

Председатель отмахнулся:

— Ах, не рисуйте мне тут сусальные картинки, как буржуи обеспечивали бедным сироткам достойную жизнь. Это сладкая сказочка для дурачков, за которой ваш Воинов скрывает свое истинное происхождение, и будь на вашем месте бдительный коммунист, он бы уже давно вывел на чистую воду этого гражданина.

— Я проверяла, у него все документы в порядке, – сказала Мура.

— А классовое чутье вам на что? – вякнул самый молоденький. Муре показалось, что он впервые участвует в таком серьезном заседании и ему хочется поскорее проявить себя, показать старшим товарищам, на что он способен.

— Вот именно, – кивнул председатель, и молоденький сразу приосанился, расцвел.

Мура молчала, ибо плохо представляла себе, что такое классовое чутье. Если способность уничтожать всех, кто тебе не нравится, то этой способностью она, к счастью, действительно не обладала. А что еще? Зачем чутье, когда существует закон, опирающийся на доказательства, на документы… В решении чужой судьбы на чутье полагаться нельзя.

«Господи, – подумалось ей с тоской, – тридцать секунд разговора, полного сочувствия к погибшему, разговора, который ни на что не повлиял и ничего не изменил, а сколько уже человеко-часов на него потрачено! Зачем? Ради чего?»

— Ну, товарищи, чутье тут потеряно, или присутствует злой умысел, это пусть разбираются соответствующие органы, – подал голос мрачный райкомовец из своего угла, – наша задача решить, имеет ли право человек, покрывающий врагов, еще раз подчеркиваю, не важно, по беспечности или же сознательно, оставаться членом нашей родной партии.

— Я все же не думаю, что Павлова сознательно это допустила, – сказал председатель, и, к своему ужасу, Мура уловила в его голосе заискивающие нотки.

— Да, всего лишь игнорировала прямые указания вышестоящих органов, – хмыкнул мрачный, – взяла, видите ли, на себя ответственность. Которую предлагала нам не путать с самоуправством, а сама же и перепутала. Ну что, товарищи, вопросов у нас с вами на сегодня еще много, а тут случай ясный. Предлагаю голосовать.

Мура поняла, что сейчас быстро, чтобы не сидеть до ночи, поднимутся все до единой руки, ее заставят отдать партбилет, и жизнь на этом будет кончена. Она уставилась в окно, где сквозь узкую щель между тяжелыми бархатными портьерами виднелся серебристый вечер. «В самом деле, поздно, – вздохнула она, – просто белые ночи наступают, вот и не заметно, что рабочий день закончился давным-давно, а сколько народу еще ждет своей участи в приемной… И так на меня слишком много времени потратили».

— Минуточку, товарищи, – вдруг раздался в папиросном дыму негромкий ехидный голос, – одну минуточку!

— Да, товарищ Карпова, прошу вас, – сказал председатель и поморщился.

Розалия Станиславовна встала, выпрямилась во весь свой невеликий рост и поправила камею у горла блузки.

— Прежде чем мы с вами исключим из партии товарища, до мозга костей преданного делу революции, в боях отстоявшего нашу родную советскую власть, настоящую большевичку и… – тут Розалия Станиславовна запнулась, но быстро продолжила, – и верного ленинца, я хочу, чтобы мы с вами вместе ответили на один вопрос.