Книга Сестра молчания, страница 26 – Мария Воронова

С этими словами он сел на место и взял с блюдечка самую маленькую и невзрачную конфетку.

— Ой, товарищи дорогие, – Татьяна Павловна вдруг схватилась за голову, – а что это у нас чай такой горький, скажите на милость?

— Да-да, – засмеялась Любочка, – и конфеты горькие, прямо есть невозможно.

— Горько, горько, – подхватили сестры, глядя на Катю и Стенбока в радостном ожидании.

Катя сидела ни жива ни мертва, понимая, что Александр Николаевич если и не готов был немедленно придушить ее собственными руками, то уж точно сто раз проклял свое великодушие. Она надеялась, что сейчас он снова заморозит обстановку, ледяным взглядом успокоит расходившихся сестер, но Стенбок вдруг поднялся, повернулся к ней лицом и подал руку, чтобы она тоже встала.

Что ж, ничего не оставалось другого.

Катя поднялась. Она впервые поняла, что почти одного роста с Александром Николаевичем, его холодные светлые глаза оказались почти вровень с ее собственными и смотрели внимательно и равнодушно. В какую-то секунду ей показалось, что Стенбок подмигнул ей, но так быстро, что, наверное, это просто привиделось из-за сильного волнения.

— Горько, горько, – скандировали сестры.

Руки Александра Николаевича осторожно легли Кате на затылок. Это были теплые, неожиданно мягкие ладони, от которых по всему Катиному телу вдруг прошла волна спокойствия. Среди постоянных тревог и волнений неожиданно выпал миг уверенности, будто она не одинока и в жизни все, конечно, не будет хорошо, но делается именно так, как и должно делаться.

Но не успела она насладиться этим мгновением, как Стенбок поцеловал ее троекратно, как раньше целовались на Пасху. Не было в этом ни похоти, ни страсти, но целовал он обстоятельно и неторопливо теплыми, сухими, чуть шершавыми губами. И Катя вдруг поняла, что отвечает ему. Что губы ее прижимаются к его обветренной щеке, а руки вдруг сами по себе оказались у него на груди. Как только она это осознала, сразу отдернула руки, но Александр Николаевич уже сам отпустил ее.

Катя быстро села и потупилась в тщетной надежде, что никто не заметит, как она покраснела.

Посидели еще минут сорок, не так весело, как до прихода Стенбока, но вполне приятно, а потом слово взяла Татьяна Павловна:

— Как ветеран семейной жизни, хочу напутствовать молодых, – произнесла она серьезно. – Совет да любовь желают обычно, и совет тут не зря на первом месте. Всякое будет, всякое ждет, и горе и радость, и хорошее и плохое, будьте готовы и решайте проблемы! Главное – решайте проблемы! Не отмалчивайтесь, не заметайте под коврик, а решайте! Любая нерешенная проблема – это хронический гнойник со всеми вытекающими. Интоксикация, истощение, ну да что я вам рассказываю, вы лучше меня знаете.

Стенбок усмехнулся:

— Татьяна Павловна, я не практикующий врач, а всего лишь организатор здравоохранения, так что вряд ли я знаю это лучше вас. За совет благодарю, он бесценен. Спасибо за прекрасный вечер и разрешите откланяться.

С этими словами он подал Кате руку, и она послушно последовала за ним до самого его кабинета.

— Простите, Александр Николаевич, – начала она сразу, как только они вошли, – поверьте, когда я шла сюда, то не думала, что так получится.

— Ничего, Катя, – сказал он холодно и пододвинул ей стул. Она села. Стенбок устроился напротив и внимательно смотрел на нее. В его светлых, почти прозрачных глазах ничего нельзя было прочесть.