Книга Прибавление семейства, страница 98 – Мария Воронова

Градус демагогии возрастал в геометрической прогрессии. Травоядное и сравнительно логичное «когда вступала в комсомол, ты же устав читала, значит, или живи по нашим правилам, или проходи мимо» – быстро развилось в «если человек солгал в одном, значит, лжет во всем. Раз ты в Бога веруешь, может, ты и против строительства коммунизма? А что товарищей своих при случае предашь, так в этом мы даже не сомневаемся».

Комсомольские активисты словно соревновались в бдительности, и перед Настей замаячила вполне реальная перспектива исключения из комсомола, за которым неминуемо последует отчисление из университета. После чего смело можно идти в ближайшую рюмочную спиваться, будущего все равно нет.

К сожалению, у Насти не было ни одного влиятельного родственника, который бы позвонил куда надо, чтобы девушку оставили в покое, поэтому комсомольцы утроили свой революционный пыл, ведь так приятно бороться со злом, когда точно знаешь, что сдачи тебе не дадут и победа гарантирована.

Когда Насте сказали, что на заседании комитета ВЛКСМ будет присутствовать лично Чернов, она впала в отчаяние. Понятно, что главный коммунист решил приобщиться, чтобы потом с чистой совестью доложить наверх, что комсомольцы проводят чистку рядов от подрывного элемента не просто так, а под его чутким руководством, и только благодаря направляющей роли партии вражеская гадина разоблачена и сурово наказана. В конце концов, Фадеев не просто так переписал свой роман «Молодая гвардия», без коммунистов у нас в стране не обходится ни одно стоящее дело.

Она решила вовсе не ходить на это судилище, пусть исключают заочно, все равно жизнь кончена, но тут парень сделал ей предложение и Настя повеселела. Он и так нравился ей, а тут еще и не бросил в трудный час, доказал, что ему можно верить. Девушка ответила согласием, и отправилась на заседание рука об руку с женихом. Пусть комсорг напоследок взбесится.

Чернов пришел в последний момент, уселся в углу под самым бюстом Ленина, минут десять хмуро слушал риторику про двурушничество и предательство, а потом произнес знаменитую фразу одного революционного матроса:

— Караул устал.

— Что, простите, Илья Максимович? – засуетился председатель.

— Я говорю хватит. У комитета ВЛКСМ старейшего университета страны должны быть задачи посерьезнее, чем третировать комсомолку за то, что она свою несознательную немощную бабушку пару раз отвела в церковь помолиться. Семейные узы мы пока еще не отрицаем, так что если девушка прилежная студентка и надежный товарищ, то я предлагаю немедленно перейти к следующему вопросу, а этот даже не вносить в протокол, чтобы не позориться.

От изумления Настя даже не сразу поняла, что опасность миновала.

Комсорг, правда, без боя не сдавалась, и предложила Насте, если уж она хочет остаться комсомолкой, публично отречься от своих религиозных заблуждений. Настя растерялась. Она воспитывалась в глубоко православной семье, но в то же время училась в советской школе, где не только получила хорошее образование, но и прошла все этапы идеологической обработки от октябренка до комсомолки. Православие было для нее больше семейной традицией, чем истинным убеждением, но заявить, что Бога нет, казалось ей все-таки кощунством, предательством родителей и самой себя.