Книга Прибавление семейства, страница 40 – Мария Воронова

— Посмотрим.

— Конечно, Ирочка, конечно, и впадать в пессимизм ни в коем случае не надо. Помните, что человечество идет вперед неровной поступью, но каждый человек в этом строю проживает собственную жизнь, сложную и непредсказуемую.

Ирине вдруг вспомнилась та демонстрация, когда она шла и пела, себя не помня. Под влиянием влюбленности и музыки приняла кратковременное помрачение сознания за высокое чувство единства, что ж, бывает. Слава богу, то было официальное мероприятие, а не реальная стачка, иначе она понеслась бы на баррикады как последняя дура. Зато померла бы в хорошем настроении, с уверенностью, что остается жить в сердцах своих товарищей, или как там в песнях поется.

Интересно, а что чувствовал тогда пламенный коммунист Чернов? Сливался в революционном экстазе со студентами или просто знал, что хорошая песня вызывает такой психологический эффект? Скорее, второе, в Высшей партийной школе хорошо учат, как управлять массами. Да, пока Ирина воодушевлялась, он спокойненько себе думал, как половчее закрутить с симпатичной студенточкой, чтобы жена не узнала, и не исключено, что уже прикидывал, где лучше захоронить ее труп.

— Кажется, все правильно сделала, все – по закону, а такое чувство, будто в грязь наступила, – сказала Ирина.

— Вы все о Чернове переживаете? – Гортензия Андреевна отодвинула чашку и посмотрела на часы. – О, Ирочка, пора, если я не хочу отнять у вашего мужа редкие минуты отдыха.

Ирина поднялась:

— Давайте я вас хоть до метро провожу.

— Нет, нет, ни в коем случае! В вашем положении это совершенно исключено.

— Но я прекрасно себя чувствую.

— Ира, никто на меня не нападет, а вот инфаркт от волнения, как вы добрались домой, вполне может случиться.

— Но…

— И вам придется как минимум дважды наклоняться к своим сапожкам! – быстро перебила Гортензия Андреевна.

Ирина засмеялась:

— Да, это, пожалуй, аргумент. Но я так хотела еще поговорить о Чернове.

Старушка фыркнула:

— А что о нем говорить! Типичный проходимец, мудопис!

— Кто!? – Ирина пошатнулась от изумления. Она никак не ожидала от чопорной учительницы, что та употребит матерное ругательство, да еще и исказит его столь затейливым образом.

Гортензия Андреевна хихикнула:

— Это не то, что вы подумали, Ира. Мудопис означает всего лишь муж дочери писателя. А сама Чернова, стало быть, писдочка, писательская дочка.

Ирина со смехом покачала головой:

— Вы шутите.

— Ничуть. Отцом пропавшей супруги Чернова был не кто иной, как Виталий Горбатенко.

— А кто это?

— Ах, Ирочка, тут мне следует закатить глаза и прошептать «так проходит слава мирская», желательно по латыни, но я, пожалуй, воздержусь от театральщины. В мое время Виталий Горбатенко был весьма крупная фигура, настоящий мастер пресловутого конфликта хорошего с лучшим. Такой, знаете, парень от сохи, бедняцкая косточка, коммунист, фронтовик, ни на волос не отклонялся от генеральной линии партии, регулярно выдавал на-гора тонны шлака, как доменная печь, но не думаю, что у кого-то хватало сил перелистывать его чугунные страницы.

— Я о нем даже не слышала никогда.

Ирина постаралась вызвать в памяти стеллажи в дачной библиотеке, где она была частой гостьей. Так хорошо было после солнца зайти в прохладный и сумрачный зал с чуть уловимым ароматом затхлости от старых книг, провести ладонью по потрепанным коленкоровым корешкам… Тяжелые, богато изданные кирпичи многотомных эпопей, на которые были щедры авторы сталинской эпохи, стояли на полках тесными рядами, и, кажется, за годы, что их никто не брал, подверглись диффузии и образовали монолит. Ирине порой становилось их жалко, как одиноких стариков, но читать эту писанину было невозможно. Кажется, фамилия Горбатенко не попадалась ей на глаза, или она просто не запомнила?