Книга Мужчина в тени, страница 29 – Мария Воронова

Сложный план всегда уязвим, и заговор группы людей легче обнаружить, чем прочитать мысли в голове одинокого безумца.

Только безумец и враг советской власти — это все же разные вещи. Если, конечно, вынести за скобки постулат, что советская власть так прекрасна, что ненавидеть ее может только сумасшедший. Передовой мировой медициной он пока еще не взят на вооружение и в карательной психиатрии используется совсем недавно, а в тридцать четвертом году врачи еще свободно ставили диагнозы.

Если Кирова убил сумасшедший, то по всем канонам он должен был заехать в психушку и лечиться там до полного выздоровления, но, насколько Ирина помнила, преступника расстреляли. Получается, он был психически нормален? Получается так, но разве в здоровую голову придет мысль просто так убить секретаря обкома? Точнее, прийти-то она может, но сразу приведет за собой следующую, что свято место пусто не бывает, уберешь этого — пришлют следующего, благо в желающих занять такое серьезное кресло недостатка нет. Советская власть не дрогнет, так стоит ли рисковать? Это не говоря уже о том, что убивать людей вообще нехорошо.

Увы, жизнь течет своим чередом, ветер истории сдувает с людей и событий живую ткань, оставляя только скелет стереотипов. Как знать, что за человек был, например, Юлий Цезарь, за что его убили… В дуэли Пушкина тоже, надо думать, все было сложнее, чем в той истории, которую рассказывают детям в школе.

Это неизбежно, но стереотип «Кирова убил враг советской власти» такой ясный и устойчивый, как будто со смерти Сергея Мироновича прошло триста лет, а не всего пятьдесят. Свидетели тех событий еще могут быть живы и даже в здравом уме и твердой памяти. По идее, сейчас должна быть известна правда как она есть, со всеми нюансами, а если не получилось до нее доискаться, то ворох версий разной степени реалистичности.

Однажды они встретились в очень плохую погоду. Задувал сильный, по-осеннему ледяной ветер, хмурые тучи на вечернем небе сулили скорый дождь, так что гулять по улице не очень хотелось. В кино хотелось еще меньше. Там, конечно, темно, и можно украдкой целоваться, но зато не поговоришь, и фильм, скорее всего, окажется дурацкий.

Зоя поежилась от холода и досады, что в таком большом городе не находится для них даже крохотной норки. Она бы пригласила Дмитрия к себе, но останавливало известное соображение, что есть только один шанс на первое впечатление, и, чтобы оно вышло хорошим, родителей надо подготовить, так же как и Диминых маму с бабушкой.

— Хочешь, зайдем в гости к моим товарищам? — спросил Дима.

Зоя пожала плечами. Им так редко удавалось видеться, что тратить время на каких-то товарищей совершенно не хотелось. С другой стороны, вдруг сообразила она, раз они скоро поженятся, то у них должны быть друзья семьи, или, как выражается мама, свой круг.

Они доехали почти до самой окраины, и Дима повел ее к обычной серой пятиэтажке, стоящей в ряду точно таких же домов. Лавочки возле парадных, кусты сирени и редкие клумбы с бордюром из битого кирпича придавали местности захолустный, совсем не ленинградский вид. Зоя затосковала. Ей редко приходилось бывать в таких домах, и всякий раз визит сопровождался припадком клаустрофобии. Как можно вообще жить с потолком на голове, как расти, если не можешь кататься по коридору на велосипеде? А тут вся квартира — один сплошной коридор с кучей перегородок. Зое казалось, что в такой тесноте человек живет, будто скрюченный, скованный, и в голове у него тесные, узкие мысли. Понимала, что это глупость и снобизм, но ничего не могла поделать.