Книга Знахарь 3, страница 23 – Павел Шимуро

Или не показалось.

Я сжал кулак. Вены натянулись, и красноватый отлив проступил яснее. На секунду, на две, прежде чем кровь отхлынула и всё вернулось к обычному цвету.

Кровь менялась.

Четырнадцать процентов — это нуль по меркам этого мира. Но внутри этого нуля что-то сдвинулось — кровь начала густеть сама по себе, в ответ на поток, который каждый вечер прокачивался через каналы, как река через русло.

Первый физический признак культивации. Не ощущение, не цифра в голове — видимое изменение тела.

Я опустил руки. Постоял ещё минуту, слушая, как тепло уходит из плеч и возвращается в привычные границы, потом зашёл в дом.

На столе стояли миски с экспериментом. На полке склянка с бульоном. У стены миска с пиявками. На кроне горшка голубел кристалл-симбиот, и в его свете Тысячелистник тянул тонкие листья к потолку. Левый побег выпустил зачаток нового листа — крошечный, свёрнутый в трубочку. Через неделю появится ещё шесть дней жизни.

Я сел за стол и достал черепок — тринадцатый.

«Импульсное расширение. Ритм 4−2–6. Фокус: плечевые каналы. Пробило оба. Автономность 3:40. Вены: красноватый оттенок. Кровь густеет. Порог 15 %».

Положил черепок на полку. Тринадцать записей, вытянувшихся в ряд.

Потом я долго сидел в темноте, слушая звуки засыпающей деревни.

Колодец отравлен. Мор идёт. Плесень растёт. Пиявки ждут. И пока всё это крутилось в голове, за стеной звучала колыбельная, и мне этого хватило, чтобы закрыть глаза и уснуть.

Обрезок оленьей кожи я выторговал у Кирены два дня назад за горшочек мази. Она долго вертела его в руках, принюхивалась, мазнула по тыльной стороне ладони, посмотрела, как плёнка схватилась за полминуты, и молча протянула кусок выделанной шкуры размером с ладонь. Не лучший обмен в её жизни, но и не худший.

Сейчас этот кусок лежал передо мной на столе, рядом со склянкой, миской тёплой воды и плошкой с застывшей оленьей кровью. Последнее, что осталось от оленя-приманки — бурая лепёшка на дне глиняной посудины, собранная Гортом из амбара, где разделывали тушу.

Горт сидел на своём привычном месте у стены, кора и палочка наготове. Он уже не спрашивал, зачем я раскладываю вещи в определённом порядке, а лишь молча наблюдал.

Я взял склянку, самую широкогорлую из тех, что остались от Наро. Диаметр горла в три пальца. Натянул кожу сверху, как барабанную мембрану. Бечёвка обхватила горловину двумя витками, затянул узел и проверил натяжение, надавив пальцем по центру. Кожа прогнулась, но не провисла — упругая, тонкая, но плотная. Выделка у Кирены грубоватая, поры крупнее, чем хотелось бы. В идеале — мочевой пузырь, но олень в деревне остался один, и вскрывать его ради пузыря никто не даст.

Обойдёмся тем, что есть.

Ножом размазал по мембране тонкий слой крови. Она подтаяла от тепла рук, стала вязкой, липкой, с тяжёлым железистым запахом. Бурая плёнка легла на кожу неровно, гуще к центру, тоньше к краям. Сойдёт.

— Чего делаешь-то? — Горт вытянул шею.

— Ловушку.

Я поставил склянку в миску с водой — вода тёплая, не горячая. Проверил локтем — привычка из прошлой жизни, которую вбили на педиатрии, когда учили разводить смеси для грудничков. Тридцать пять, максимум тридцать семь. Кожа ощущает «чуть теплее тела», значит, в нужном диапазоне.

— Ловушку на кого?