Книга Укротитель Драконов 1, страница 147 – Ярослав Мечников

Репей смотрел на меня долго и серьёзно. Челюсти стиснуты, скулы напряжены, потом отвернулся и отшагнул.

Я вернулся на место. Заточку убрал обратно за пояс, но расслабляться не стал.

За этот месяц я стал жёстче. Замечал по мелочам: по тому, как разговаривал, как смотрел, как держал спину. Слова выходили короче, взгляд — прямее, и в голосе появилось что-то такое, чего раньше не было — отсутствие колебаний. Двадцать лет я учил стажёров, что с хищником нельзя показывать неуверенность, что каждый жест должен быть чистым и законченным, без суеты. Здесь эти навыки включились на полную. Жизнь заставила, место заставило. Люди, стоящие рядом, каждый день проверяющие тебя на прочность — заставили.

Трещина вышел на кромку. Постоял, глядя на Пелену, потом повернулся к строю.

— Сегодня все стоят на четверть глотка дольше, — объявил он. — Четверть. Кто выползет раньше — наряд на навоз и без ужина.

Черви заворчали. Четверть глотка — это минута с лишним сверх нормы, а на третьей минуте во Мгле каждая секунда стоит как час. Трещина не обратил внимания на ворчание, как не обращал никогда.

Потом посмотрел на меня.

— Падаль.

— Здесь.

— У тебя прорыв может быть. Ты стоишь на полглотка больше остальных. Последний гонг — четвёртый — для тебя. Не вырубайся. Даже если ноги держать не будут. Понял?

Я кивнул.

— Понял.

Трещина отвернулся. Достал из-за пояса колотушку (короткий деревянный молот с железной пяткой) и двинулся к гонгу, подвешенному на деревянной раме у края площадки.

Я вздохнул глубоко, задержал, выпустил через сжатые зубы. Раз. Ещё раз. Дыхание по Гарю пошло автоматически, тело помнило ритм, руки сами легли на живот, и каждый вдох толкал ладони наружу, каждый выдох прижимал их обратно. Но внутри что-то мешало. Пробка засевшая где-то под рёбрами — она была там уже несколько дней, с тех пор как прогресс перевалил за девяносто пять, и каждый вдох по технике Гаря упирался в неё, как в стену. Боль при каждом полном выдохе, от которой хотелось скрючиться и дышать мелко и поверхностно, как загнанный зверь.

Дыши. Через боль, через пробку, через всё. Дыши.

Гонг ударил.

Строй двинулся вниз.

Пелена приняла меня, как принимала каждый вечер, плотным объятием, от которого кожа покрывалась мурашками, а лёгкие сжимались. Серо-лиловая муть сомкнулась над головой, отрезая небо, свет и звуки. Мир съёжился до размеров моего тела, горького привкуса на языке и тяжести, навалившейся на плечи.

Вдох на три. Задержка. Выдох на четыре.

Тени замелькали почти сразу. Привычные уже — тёмные силуэты на периферии зрения, которые таяли, стоило посмотреть прямо. За месяц я научился не обращать на них внимания, как не обращаешь внимания на мух у окна. Они были частью Пелены, её стандартным набором — шевелящиеся контуры, похожие то на людей, то на зверей, то на что-то, чему названия нет.

Давление росло. Снаружи привычно и терпимо, я к нему привык, но изнутри — другое. Пробка под рёбрами пульсировала, как второе сердце, и с каждым ударом расширялась. Будто кто-то надувал внутри меня каменный шар, и он упирался в рёбра и в хребет, даже в горло, заполняя пространство, которое раньше принадлежало воздуху.

Вдох. Задержка. Выдох.

— Падаль, — прошептала Мгла. — Падаль. Падаль.

Привет, подумал я. Скучали.