Книга Укротитель Драконов 1, страница 122 – Ярослав Мечников

Пепельник стоял у дальнего края клетки, чуть в стороне от псарей. Руки сложены на груди, плечо привалено к каменному выступу стены. Спокойный, будто перед ним не бесновался дрейк, способный прожечь человека разрядом насквозь, а происходило что-то скучное и будничное. Красные глаза следили за зверем с тем ленивым вниманием, с каким кот наблюдает за мухой, бьющейся в стекло.

Я подошёл ближе и остановился. Грозовой метнулся к противоположной стене клетки, ударился боком о прутья, развернулся и замер, вздёрнув гребень. Разряды плясали по чешуе мелкой россыпью, затихали, вспыхивали снова. Зверь дышал рвано, с присвистом, и рёбра ходили под шкурой так часто, что я невольно начал считать. Слишком быстро и слишком неровно. Такой ритм долго не протянет.

— Вот он, — сказал Горб за моей спиной.

Пепельник повернул голову. Взгляд скользнул по мне, задержался на лице, и уголок рта дрогнул.

— Интересно, — произнёс мужчина тихо, и в этом слове не было ни капли интереса. — Расскажи мне, Падаль. Что ты с ним сделал?

Грозовой за решёткой ударил хвостом по камню, и по полу клетки разбежались голубые искры.

— Ничего не делал, — сказал я.

Пепельник отлепился от стены и сделал шаг ко мне. Двигался тихо, мягко, как всегда, и этим напоминал одного человека из моей прошлой жизни. Заведующего серпентарием в Ташкентском зоопарке, который ходил среди террариумов с гадюками, как по цветочному саду.

— Ты говорил, что сможешь заставить его есть. Он не ест. Он даже не лежит. Он бьётся о клетку, как бешеный, и расходует последние силы, которых у него и так осталось на полдня. — Пепельник кивнул в сторону дрейка. — Для нас это мелочь, мы подождём. Он в клетке, ему некуда деваться. Ещё немного, и он свалится. Сердце не выдержит, или лёгкие откажут, или просто кончатся силы. Глупая, бессмысленная смерть. И не для нас глупая, Падаль, а для него.

Мужчина помолчал. Грозовой снова бросился на прутья, и лязг железа заглушил его следующие слова. Пепельник переждал, не повысив голоса.

— Так что ты сделал?

Я качнул головой.

— Ничего, кроме того, что обещал. Сидел у решётки. Ел мясо. Давал ему привыкнуть к себе.

— И были какие-то результаты?

Я вспомнил утро. Тот момент, когда дрейк открыл глаз и посмотрел на меня, а Система высветила цифры, которые я до сих пор помнил наизусть. Апатия вниз. Готовность к контакту вверх. Распознавание оператора: да. Вспомнил, как он бросил мне мясо обратно, с рыком, полным презрения и гордости, и как в этом жесте было больше личности, чем во всех людях этого лагеря, вместе взятых.

Говорить об этом было нельзя, потому, что объяснить то, что я видел, без упоминания Системы невозможно, а упоминать Систему значит подписать себе приговор такой, о каком здесь даже не предупреждают. Просто однажды утром тебя не досчитаются в бараке.

Но и молчать совсем я тоже не мог. Совсем молчать означало выглядеть пустым и бесполезным. Мясом, которое пообещало слишком много и не дало ничего.

— Были изменения, — сказал я, подбирая слова осторожно. — Утром он пришёл в себя. Поднял голову, смотрел на меня. Реагировал. Живо реагировал, по-настоящему, впервые за всё время.

Пепельник чуть наклонил голову и слушал.

— А потом вернулись псари. Загремели шестами, зашумели в проходе. И он закрылся мгновенно, как дверь захлопнулась. — Я посмотрел на клетку, где дрейк тяжело осел на задние лапы, набирая воздух для следующего рывка. — Трудно работать, когда вокруг всё время кто-то гремит железом и тычет в него палками.