Книга Системный Кузнец IX, страница 8 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Мои составы — это вода, — продолжал он, сжимая и разжимая кулаки. — Я могу вымыть грязь вокруг пробки, могу расширить горлышко, отполировать стенки канала, убрать микротрещины. Но саму пробку вода не растворит.

— Раньше работало, раньше ты помогал, — заметил я тихо.

— Раньше я латал живую ткань, — Алекс резко повернулся ко мне — в глазах вспыхнуло раздражение. — Воспалённую, рваную, обожжённую, но живую — она отзывалась на лечение. Она хотела исцелиться., а это…

Парень сделал небрежный жест в сторону моего живота.

— Это мёртвая ткань, Кай. Твоё тело само её создало. Пять лет назад, когда ты горел изнутри, организм решил: лучше глухая стена, чем дыра, через которую вытечет жизнь. Он замуровал вход в Котёл и теперь эта стена стала частью тебя. Тело не хочет её убирать — оно её защищает.

Я слушал его и понимал: он прав. Система называла это «стабильным барьером», а Алекс называл это «гранитной пробкой». Суть была одна — я заперт в собственном теле.

Повисла пауза. Только шум прибоя и далёкий стук молотка.

Я откинулся спиной на тёплую стену кузни и прикрыл глаза. Солнце грело лицо.

— Знаешь, Алекс… — произнёс медленно, взвешивая каждое слово. — Мне эта жизнь нравится.

Почувствовал, как он напрягся рядом, но не открыл глаз.

— Кузня. Море. Крючки для Марко, ножи для Марины. Ульф строгает своих рыбок и улыбается. Доменико рассказывает байки, в которые сам верит… Я здесь на своём месте. Первый раз за очень долгое время — просто на своём месте.

Открыл глаза и посмотрел на него.

— И иногда я думаю: а нужен ли мне этот последний процент? Может, так лучше? Может, это знак, что пора остановиться?

Говорил искренне — это не было кокетством или попыткой набить цену. Я действительно нашёл здесь покой, которого не знал ни в прошлой жизни, среди пожаров и сирен, ни в этой, среди монстров и интриг.

Алекс медленно повернул голову.

Его лицо исказилось — это не злость, а презрение.

— Ты себя обманываешь, — сказал тот тихо.

— Алекс…

— Заткнись и слушай, — оборвал он меня. Голос стал жёстким. — Пять лет. Пять лет я вливал в тебя зелья, от которых ты выл по ночам в соломенный тюфяк, чтобы не разбудить Ульфа. Пять лет каждое утро, в дождь и шторм, полз на эти хреновы скалы и дышал, хотя каждый вдох давался с болью. Пять лет ты жрал землю, чтобы восстановиться. И теперь, когда остался один шаг, ты говоришь мне «может не надо»?

Он сплюнул в пыль.

— Это не покой, о котором ты говоришь, Кай. Это страх.

Слово ударило больно.

— Ты боишься не боли, — продолжал Алекс, глядя мне в глаза. — Ты боишься того, что будет после. Потому что если пробка вылетит — поток хлынет. Сила вернётся, а с силой придётся считаться. Тебе придётся решать: кто ты? Кузнец, который делает крючки для тунца? Или тот, кто сжёг Мать Глубин?

Он подался вперёд, и его голос упал до шёпота:

— Ты боишься ответственности — решил, что проще быть никем в рыбацкой деревне, чем снова брать на себя тяжесть мира. Но ты — не просто кузнец, и ты это знаешь. Твоё тело это знает.

Я молчал. Глубоко внутри, в замурованном Нижнем Котле, что-то глухо ударило. Внутренний Горн отозвался на слова пульсацией. Боялся не силы, а того, что она разрушит этот солнечный мир, который построил, что снова придётся выбирать, кем или чем жертвовать. Что Ульф перестанет улыбаться.