Книга Молодая кровь, страница 64 – Эдуард Поляков

— Что происходит? — спросил я, не отрывая глаз от разгорячившегося аборигена.

Голос прозвучал ровно, но так, что Сорока мгновенно обернулась.

— Переводи. Дословно.

Сорока нервно сглотнула. Ее глаза метались от моего лица к лицу почти кричащего аборигена и обратно.

В них читались растерянность и страх — не за себя, а, казалось, а за весь хрупкий процесс, который вот-вот рухнет.

— Эй, Сорока, — лениво протянул один из охранников, здоровенный детина с нашивкой «Атас» на рукаве. — Он что, барагозит?

Сорока резко, почти отчаянно, замотала головой.

— Нет, Михал, не надо! Он… он просто…

Абориген не выдержал. Он ударил кулаком по столу так, что задрожали корзины с наконечниками. Его палец ткнул в сторону двери, потом в лицо Сороки. Он что-то выкрикивал, слюна брызгала изо рта.

Сорока сжалась, но не отступила. Она что-то быстро проговорила в ответ, ее голос дрожал, но был тверд. И вдруг ее палец резко указал… на меня. Все взгляды в фактории, включая безумный взор аборигена, скрестились на вашем покорном слуге.

— Он… — голос Сороки сорвался. Она сделала глубокий вдох. — Он пришел продать детей, Сумрак!

Она снова указала на дверь.

— Вот они. Там.

Я подошел к зарешеченному окну. За стеклом, прижавшись друг к другу, стояли пятеро детей. Разного возраста — от малыша лет четырех до девочки-подростка. Все худые, в меховых лохмотьях и волосами, которые явно никогда не видели шампуня.

Рабы? Добыча набега? Или… свои, но лишние рты? Мысль пронеслась молнией. В этом диком мире рабство — обыденность.

Сердце сжалось от холодной гадливости. А может, правда не могут прокормить? Зима, болезнь… Жестокий выбор между голодной смертью всех и продажей части. Но как проверить? Как отличить правду от лжи?

Я медленно отвернулся от окна. Мои глаза встретились со взглядом аборигена. В его темных, почти черных глазах горели ярость, нетерпение и… что-то еще.

Отчаяние? Расчет? Никакой вины или стыда — только первобытная решимость добиться своего.

— Спроси его, — мой голос был тих, но резал напряженную тишину как нож. — Как к нему попали эти дети. Кто они?

Сорока кивнула и перевела.

Абориген нахмурился, что-то пробурчал себе под нос. Потом выпрямился и, ткнув себя в грудь, произнес несколько слов.

— Он говорит… что это его дети. Дети его рода, — перевела Сорока. — Что он старший. Что… что прошлой зимой пришла… Он говорит о каких-то духах. Не знаю как правильно перевести, может, болезнь, может, ещё что-то. Много взрослых умерло, много детей осталось… Они не могут всех прокормить.

Слова «выбрать» повисли в воздухе тяжелым камнем. Аморально? Для нас — да. Но Сорока уже дала понять, что мораль у нас разная, и для аборигена понятия морали не существует.

Есть «выжить», «сильный», «слабый». Есть 'долг рода". А вся эта гуманитарная шелуха неизвестна аборигенам. Я же про себя подумал: «Это только пока неизвестна…»

Я закрыл глаза на мгновение. Картина была ясна: жестокая, но логичная стратегия выживания. Оставить их — значит, обречь на смерть. Купить… дать шанс. Но какой ценой? И не открываем ли мы ящик Пандоры?

Ещё раз взглянул на детей за стеклом.

Девочка-подросток помогла подняться младшему, который ещё неуверенно стоял на ногах.

— Договорись о цене, — сказал я Сороке, голос был лишен эмоций. — За всех. Спрашивай, чего он хочет. Ножи, топоры, ткань, соль. Всё, кроме оружия.