Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 2 – Dimash Suleimen

Но фортуна капризна. С двадцати лет он пытался выслужиться, но в канцеляриях Петербурга связи значили больше таланта. Четыре раза его обходили при повышении. Потом один за другим ушли родители. Траур, долги, годы в судах за клочок земли. Когда он вернулся к делам, ему было уже за тридцать, время дерзких надежд безвозвратно миновало.

Что оставалось делать человеку, который умел только писать красивым почерком да цитировать латынь? Лучшие годы обратились в пыль, а жизнь превратилась в борьбу за кусок хлеба. Мяса в этом доме не видели даже по великим праздникам.

Прошлым летом матушку Алёши сразила чахотка. Чтобы оплатить врачей и заграничные микстуры, отец заложил последнее именное серебро и домишко. Ростовщики, видя отчаяние благородного, обобрали его до нитки. Морозов, оберегая дворянскую честь, не пошел просить к богатой родне. Сцепив зубы, он снял чердак на окраине и бросил последние гроши на лекарей.

Но болезнь не отступила. К осени супруга почила. Похоронив жену, Морозов обнаружил, что ему нечем платить даже за эту конуру. Отец и сын были вынуждены перебраться в пристройку к старой мельнице.

Разумеется, в речах утонченного Николая Павловича это называлось «уединением в сельском стиле». Тесно, сыро, зато подальше от любопытных глаз. Единственным доходом было мизерное пособие, которое ему выплачивали как бывшему чиновнику по болезни. Если жить впроголодь, можно было протянуть, но Алёша рос, и аппетит его рос вместе с ним. Чтобы не умереть с голоду, отец менял остатки книг на черствую муку, а сын ловил рыбу в запруде да собирал грибы.

Беда не приходит одна. Неделю назад Алёша, промышляя в лесу, наткнулся на гадюку. Когда его принесли охотники, парень был синий, дыхание едва слышно.

Что было дальше, Алёша не помнил. Очнулся он уже в этом мезонине. Хоть по углам и висела паутина, а воздух был тяжел, это было райским местом по сравнению с ледяной мельницей.

Разглядывая пятна плесени на потолке, Алёша услышал голос отца: — Готово, голубчик. Пей.

Отец бережно приподнял его. Глядя на человека, которого ему теперь предстояло называть родителем, юноша видел лишь крайнюю степень истощения: впалые щеки, желтизну кожи и свежие мозоли на руках. Старый сюртук был в пятнах дегтя, похоже старик подрабатывал на конюшнях скрывая лицо.

— Не знаю, как и благодарить дочку местного аптекаря, — прошептал отец, и глаза его заблестели. — Если бы не её милосердие, мы бы с тобой, Алешенька, уже на погосте свиделись…

Слезы капнули прямо на одеяло. Юноша почувствовал, как у самого защипало в носу. Он хотел сказать что-то ободряющее, но в горле стоял ком.

— Что ты? Болит? — испугался отец и поспешно поднес ложку к его губам. — Совсем я из ума выжил. Пей, тут липовый цвет и капля меда. Аптекарь сказал, силы вернет.

Закончив, отец уложил сына, вздохнув так, будто гору с плеч сбросил. Он устало опустился на табурет и низко склонился над столом.

Алёша заметил, как отец потянулся к тарелке с хлебными корками. Он взял пару сухариков, но, помедлив, вернул один назад.

Он долго держал этот крошечный кусочек в пальцах, затем прикрыв глаза положил в рот. Жевал он медленно, сосредоточенно, будто это был лучший заграничный трюфель.

Спустя время Николай Павлович открыл глаза и едва заметно покачивая головой нараспев произнес: — «Хлеб наш насущный, с солью крупной, серой. Словно калач из лучшей пекарни Филиппова…»