Книга Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен, страница 72 – Анна Леманн

Медленно поворачиваюсь. Смотрю на него, на его бледное лицо, на глаза, полные невысказанных слов.

— Ладно. Я всё равно не собиралась уходить, — шепчу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я дождусь окончания операции. Но потом я вернусь к своей жизни, а ты к своей.

Он улыбается.

Слабо, едва заметно.

— Спасибо.

Уже через несколько минут Максим подписывает согласие на операцию. Его тут же начинают готовить. Медсестры суетятся, проверяют приборы, что-то уточняют по спискам. Я стою в стороне, сжимая в руках край халата, и чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

Всё время до операции я провела в его палате вместе с его семьёй. Мы не разговаривали. Слова казались лишними, тяжёлыми, будто камни, которые невозможно поднять. Но я постоянно ощущала их взгляды на себе. Они следили за мной — то украдкой, то открыто.

Иногда я оборачивалась и встречалась с ними глазами. Во взгляде его матери читались невысказанные вопросы, боль, страх… и что-то ещё, от чего сердце сжималось.

Операция длилась около тринадцати часов. Тринадцать бесконечных часов, в течение которых время будто остановилось.

Каждый звук — шаги, звонок телефона, скрип тележки — заставлял нас вздрагивать. Мы ждали новостей.

К полудню я уже едва держалась на ногах. Ноги дрожали, в голове гудело от напряжения. Альберт и Александр, заметив, что я вот-вот рухну от усталости, решительно повели меня в палату Максима.

— Ложись, — строго сказал бывший свекор, указывая на кровать.

— Я не могу… — попыталась возразить я, но голос звучал жалко, беспомощно.

Они не стали слушать. Уложили меня, а потом Альберт подошёл к медсестре и что-то тихо попросил. Через пару минут мне вкололи успокоительное. Я хотела сопротивляться, но тело уже не слушалось. Веки тяжелели, мысли путались, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

После операции Максим ещё несколько часов провёл в реанимации. Мы все ждали, не отходя далеко от дверей отделения. Каждый раз, когда кто-то выходил оттуда, мы бросались к нему с вопросами, но ответы были односложными: «Стабильно», «Пока без изменений», «Ждём».

Лишь утром его привезли обратно в палату. Врачи, уставшие, но сдержанно-спокойные, объявили:

— Сейчас ему нужен покой. Остаться может только один человек.

Я уже собиралась выйти, как вдруг Максим, едва слышно, но твёрдо произнёс:

— Пусть Олеся останется.

Врачи переглянулись, но спорить не стали. А вот Ольга, его мама, попыталась зайти, но Максим снова повторил:

— Нет. Только Олеся.

— Я же не твоя жена, — шепчу ему, пока врачи настойчиво выпроваживают Ольгу из палаты. В моем голосе смесь вины и растерянности. И понимания, что мне устроят сцену ревности. Ее любимый сын выбрал не маму, а бывшую жену.

— Мама будет плакать, — с трудом говорит Максим. Его голос слабый, прерывистый. — Не хочу сейчас. Потом. Сейчас тяжело. Нет сил успокаивать.

Я подхожу ближе, осторожно беру его руку. Она холодная, влажная.

— Ты как? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он закрывает глаза, морщится.

— Ужасно…

— Что-то болит? Что дать? — я оглядываюсь в поисках кнопки вызова медсестры, но он ловит мою руку, сжимает её.

— Голова болит… посплю.

— Хорошо! — я киваю, стараясь улыбнуться. — Отдыхай.

— Не уходи, — вдруг шепчет он, и его пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче. В этом жесте мольба.