Книга Обожженная изменой. Выбор шейха, страница 137 – Виктория Волкова

И войдя в небольшую комнату с высокими стеллажами и маленьким окошком под потолком, устало смотрю на Ландрикова.

— Ну что, тварь? Думал, чистеньким удастся выйти? — давлю взглядом чудовище, погубившее с десяток людей.

— Да что ты мне сделаешь, Коля? Ты же слабак! — орет Ландриков. Лобастый, толстогубый мужик с рыбьими глазами. И тут я словно заново вижу его.

Мишка. Внук бабы Гени.

Из дальних закоулков памяти выплывают новые картинки. Будто фильм прокручивается. Худой мальчик с большой головой в старых моих штанишках. И девочка рядом на год младше. В застиранном платьице. Бледная. С тонкими косичками, перехваченными черными аптечными резинками. Выглядывают из-за двери. Улыбаются жалко.

А я, опустив голову, вхожу в нашу квартиру. И больше всего на свете боюсь встретиться взглядом с девочкой.

Выходит, я с ней сколько лет кувыркался и не признал? И Маня сама ничего не сказала. Так не бывает. Есть же общие воспоминания, какие-то глупые истории прошлого, которые человек сообщает сразу, пытаясь сблизиться. Но Маня молчала. Никогда даже словом не обмолвилась, что жила рядом со мной на лестничной площадке.

А потом старуха продала квартиру и увезла детей куда-то под Питер.

— Ну, рассказывай, Мишель, — усевшись верхом на стул, предлагаю насмешливо.

— Ты меня узнал? — дует пухлые губы он.

— Конечно. У меня память хорошая…

— Да не очень, Николка, — зовет меня детским именем.

Режет по нервам, как по живому.

— Я для тебя, гнида, Николай Иванович. И никак иначе. Заруби себе на носу, — сбиваю спесь. — Давай, рассказывай, за что сестру грохнул, — предлагаю официально и грубо.

— А ты пойди, докажи, — даже в наручниках пытается он снять перчатки. — Моих пальчиков на трупе нет. Я вообще выходил в магазин. Вернулся, а ее убили. Ты, наверное, больше некому.

— Да ну? — приподнимаю саркастически бровь.

— Да ты сам посуди, — смеется Ландриков. — Твои бойцы ни разу не свидетели, полиция — тоже. Понятых мои адвокаты подкупят и на тебя все свалят. Понял?

— Понял, понял, конечно, — цежу, ощерившись. Мажу взглядом по сыну, входящему в кабинет, и снова возвращаюсь к допросу. — Рассказывай, Миша. Я до многого уже и сам допер. Только не врублюсь никак, какого вам моя Нина помешала? Она же с тобой даже знакома не была…

— Ошибаешься. На каком-то корпоративе мне ее представил Беляш, — криво усмехается Ландриков. — Ладная такая, смешливая. Я ей с ходу предложил переспать. Ну, тебе хотел отомстить. И баба красивая была, чего уж там! А она мне отказала. Еще послала отборным матом. А потом ты за ней приехал. Я из окна наблюдал, как ты на нее смотрел, и как она тебе улыбалась. Ну, я и понял тогда, что убрав ее, отомщу заодно и ей, и тебе.

— А за что? — подрываюсь с места. Детали похищения мне уже понятны. Но с мотивом беда. До сих пор не понимаю, за что мне мстить. Или моей семье…

— Ну как за что, Зорин? — выплевывает каждое слово Ландриков. — Ты же у нас такой супермачо известный. Красавец и любимец публики. А мы с сестрой кем были? Ты же даже не узнал ее! Прикинь, как тебя занесло! Девчонку из соседней квартиры в упор не увидел. Спал с ней многие годы и даже не понял ничего…

— Ну, бывает, — пожимаю плечами.

— А знаешь почему? — выплевывает каждое слово Ландриков. Весь пунцовый от злости. — Ты же считал себя небожителем. Человеком первого сорта. А мы кто с Муськой? Нищие детки с мамой наркошей. Нам можно было супчик принести, который вылить было жалко. Старые твои тряпки. Но ты нас никогда не замечал и не считал ровней. Как же Муська ждала, что ты ее пригласишь на день рождения! Как в глазок подглядывала! Но к тебе пришли такие же сытые барчуки, как и ты, и бесились до полуночи. А твоя мать нам тортика принесла. Подачку хренову. Вот тогда и я разозлился впервые.