Книга Цена моей крови, страница 8 – Рианна Дарк, Сабрина Нова

— Открой рот.

Лилит стиснула зубы. Мясо коснулось губ — тёплое, с запахом крови и розмарина, — и она мотнула головой, пытаясь вывернуться, но пальцы на затылке сжались крепче, ногти впились в кожу за ушами, и боль была короткой и точной, как укол иглы.

— Мы можем делать это каждое утро, — сказала младшая, наблюдая. Она стояла у окна, скрестив руки, и свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, ложился на её лицо так, что одна половина была освещена, а другая утонула в тени, и разница между ними была разницей между тем, что она показывала, и тем, чем была. — Или ты можешь есть сама. Выбор за тобой.

— У меня нет выбора, — сказала Лилит сквозь стиснутые зубы. — Перестаньте делать вид, что он есть.

Старшая наклонилась ближе. Её карие глаза — тёмные, бездонные — оказались в нескольких сантиметрах от лица Лилит, и дыхание было холодным, с привкусом меди, как воздух над старым колодцем.

— Ты права, — прошептала она, — выбора нет. Но есть разница между тем, как это происходит. Легко — или больно. Тихо — или громко. С синяками — или без. Он не любит синяков. Мы тоже предпочитаем без.

Она разжала пальцы на затылке — не отпустила, просто ослабила хватку, как ослабляют поводок, давая собаке иллюзию свободы в пределах двух шагов.

Лилит молчала. Считала. Не завитки на потолке — секунды. Секунды до момента, когда она примет решение, потому что решение нужно было принять, и оно не было между «есть» и «не есть», оно было между «сохранить силы» и «потратить их на сопротивление, которое ничего не изменит». Химик в ней — тот самый, который каждое утро ставил будильник на шесть сорок пять и наливал воду в стакан, зная что не выпьет, — этот химик считал переменные и знал ответ раньше, чем она хотела его услышать.

Лилит проспала двадцать часов.

Не сном — провалом, чёрным и беззвучным, без сновидений, без ощущения тела, без границы между «уснула» и «перестала существовать». Когда сознание вернулось, оно пришло по частям: сначала холод — тот самый, дорогой, каменный, — потом запах лаванды, потом тяжесть одеяла, потом боль в шее, тупая, ноющая, сосредоточенная в двух точках под ухом, которые пульсировали в такт сердцебиению.

Лилит подняла руку и коснулась шеи. Два прокола были закрыты чем-то — пластырем, гладким, медицинским, — и кожа вокруг них была горячей, припухшей, как после укуса насекомого, только насекомые не оставляют следов с интервалом в полтора сантиметра, ровно, симметрично, с точностью существа, которое делало это тысячи раз.

На столике у кровати — поднос. Еда, таблетки, вода, стакан с гранатовым соком. Она села, и комната качнулась, и стены поехали вбок, и она вцепилась в край матраса и ждала, пока мир перестанет вращаться. Тридцать секунд. Сорок. Потолок вернулся на место. Завитки лепнины — тридцать семь слева от трещины — подтвердили, что она там же, где и была, и что ничего не изменилось, кроме двух дырок в её шее и количества крови в её теле.

Она ела медленно, без слёз на этот раз, и считала не от отчаяния, а по привычке: калории, железо, белок. Тело требовало — она давала. Контракт между ней и собственным организмом, единственный контракт в этом доме, условия которого она понимала.

К вечеру второго дня головокружение отступило. Осталась слабость — мягкая, обволакивающая, как после донорской сдачи крови, только донорам дают печенье и говорят «спасибо», а ей — кандалы и повязку на глаза.