Книга Флорентийская блудница, страница 142 – Лана Ланитова

Непослушная Маша даже не попыталась прикрыться. Напротив, она отошла в сторону и медленно стянула с себя мокрую рубаху. Перед моими глазами мелькнули ее гибкие тонкие руки, обнажились упругие маленькие груди, чуть выпуклый девичий живот, под которым так явственно, отливая синевой, темнел черный треугольник лобка. Я даже изумился его черноте, ибо на голове у девочки волосы были намного светлее. Я не смог оторвать глаз от этой жгучей и притягательной темноты. На фоне ее белоснежной кожи он был настолько ярок, что я чуть не задохнулся от восторга. И этот нежный переход – чуть припухшей полоски внизу живота. Боже, а эта девочка была не столь уж девочка. Она уже вполне созрела, с радостью думал я. Словом, эта нимфетка была подобно распустившемуся бутону самого прекрасного, нежного, напоенного влагой цветка. Это был самый пик формы, и рассвет ее женского начала. Самая заря ее ранней зрелости. Именно в такой полураспустившейся чистоте, в самой ее начальной ипостаси, и должна быть настоящая невеста. Я подумал о том, что если ей исполниться шестнадцать или семнадцать, она будет уже не столь хороша для того, чтобы сорвать печать с ее красоты и лишить ее девственности.

Я понимаю, что мои рассуждения могут показаться кому-то настолько утончённо гурманскими, что вся моя философия вполне себе тянет на стойкую паранойю. Но, простите меня, господа, я не умею лукавить. Я слишком уважаю вас, чтобы говорить вам неправду или каким-то образом лицемерить. Мне нечего стесняться – я такой, каким меня создал Творец. И я не столь уж был далек в своих рассуждениях от философии самой природы. Для любви всегда предпочтительнее женская молодость. И только молодость. Даже незрелость…

И если бы в тот момент меня хоть кто-то спросил о том, буду ли я любить эту девицу тогда, когда ей исполнится двадцать, а потом и тридцать лет, то я бы оскорбился от самого вопроса. Моей нимфе должно быть всегда не более пятнадцати, шестнадцати лет.

К обеду вернулся Грачев. Машенька тоже присутствовала на нашей совместной трапезе. Теперь ее волосы были заплетены в две строгие косы. Одета она была в милое розовое, чуть шуршащее платье. Это платье напоминало мне цветок раскрытого пиона, внутри которого белело её молочное тело.

Было видно, что Маше доставляет большое удовольствие, красиво и разнообразно одеваться. Я любовался ее чистым и чуть прохладным после купания лицом. От этого ее глаза казались промытыми, а длинные реснички чуть влажными. Правда, вместе с собой в столовую она приволокла большую фарфоровую куклу Брю и усадила ее на свободный стул. Да и весь ее нынешний вид – косы, прямой пробор, розовое, чуть короче обычного платье – всё вместе делало ее вновь похожей на маленькую девочку.

— Видите, – с усмешкой шепнул мне Грачев. – Куклу принесла. Она еще, в сущности, большой ребенок. Если бы вы побывали в ее комнате, то увидели у нее целый угол, заваленный игрушками. Там есть маленький кукольный диванчик и пара скамеек. На них в рядок сидят все её куклы и мишки. В детстве я покупал ей много игрушек. Ей бы о женихах думать, а она порой часами куклам волосы расчесывает.

При упоминании о женихах, я весь невольно сжался.

На обед подавали куриный суп с клецками, пирожки с зеленым луком, жареную индейку и сладкий вишневый пудинг. Маша вновь ела с большим аппетитом. На что ей даже попенял Иван Ильич.