Книга Флорентийская блудница, страница 139 – Лана Ланитова

Пока мы с Иваном болтали о пустяках, нам к ужину подали горячий румяный пирог с рыбой, несколько мясных закусок и жареную телятину. На столе стояли бутылки вина и прохладный арбузно-ягодный крюшон. К началу трапезы к нам присоединилась и сама Машенька. Она была чисто умыта и причесана. От этого ее вид теперь казался более строгим. За столом она сидела молча, изредка поглядывая то на дядю, то на меня. Её хитрющие глаза то и дело прятали усмешку. Чему она улыбалась – бог её знает. Ела Машенька много и с большим аппетитом. Она была еще в том возрасте, когда девице можно не переживать о фигуре. Я невольно любовался каждым ее жестом, пристально рассматривая ее руки, плечи, шею и лицо. Я с ужасом понимал, что влюбился в эту юную красавицу. Теперь кроме неё, я не мог ни о ком более думать.

В этот вечер Маша, по настоянию Ивана Ильича, села за фортепьяно и немного поиграла для нас. Это был какой-то польский вальс. Играла она плохо, за что ее пожурил Грачев:

— Мари, ты совсем разучилась музицировать. За весь месяц ты ни разу не садилась за инструмент. Я приглашу на днях учителя музыки.

— Не надо, дядя, – глаза девочки светились лукавым светом. – Я без учителя стану заниматься.

— Не верю ни одному твоему слову, – отвечал дядя. – Ты и в прошлый раз уговорила меня, не приглашать учителя музыки. А что в итоге? Ты ни разу не села за фортепьяно.

— Нет, не приглашай к нам противного Карла Оттовича, – канючила Маша. – Я не хочу с ним заниматься.

— Правильно, не хочешь. Потому что он строг. А ты не привыкла трудиться.

— Привыкла. Я буду только с тобой заниматься, – буркнула она и рассмеялась.

— Со мной не получится.

— Ну, почему?

— Ты же знаешь, что мне некогда.

— Тебе всегда некогда, – обиженно парировала она.

В тот вечер мы с Иваном еще прогулялись по его имению, и вышли к реке. Я совсем не помню названия этой речки, но здесь были хорошие берега, удобные для отдыха, и чистое песчаное дно. Иван показал мне и их купальню и пригласил меня поплавать с ним завтра, сразу после обеда.

Как и всегда, мы вели с ним долгие беседы обо всем на свете. Я старался отвечать собеседнику на его вопросы и делал вид, что все обсуждаемые темы мне очень интересны, но вся эта комедия стоила мне огромного труда, ибо мысли мои были слишком далеки от всех этих тем. Пару раз я даже не к месту кивнул и ответил что-то невпопад. Грачев рассмеялся и предложил пойти спать. На этом мы и расстались.

Надо ли говорить о том, что заснул я далеко за полночь, охваченный греховными мыслями об образе юной нимфы.

Наутро следующего дня, сразу после завтрака, на котором отсутствовала милая племянница Грачева, я решил сначала прогуляться по усадьбе, а после сесть за свои научные труды. Кстати, на завтрак подавали отличное свежее масло, горячий хлеб, овсяную кашу и кофе с молоком. Надобно сказать, что повар у Грачевых был отменный.

Как я уже сказал, Машенька на завтраке отсутствовала. А Иван Ильич объяснил это тем, что его несносная племянница любит до утра читать романы, а после спит до обеда. Но это так, к слову. После завтрака Иван уехал по каким-то хозяйственным делам, а я обошел утренний сад и полюбовался яркими цветами, покрытыми обильной росой. День обещался быть жарким, и я решил, что пока не наступил сильный зной, пойти к себе в комнату и хоть немного поработать. Когда я шел по коридору, то проходя мимо комнаты Машеньки, я увидел, что ее дверь была закрыта неплотно. Затаив дыхание, я огляделся по сторонам. Не дай бог, чтобы меня заметила ее воспитательница. Но, к моей удаче, вокруг не было ни души, и я совсем чуть-чуть приоткрыл дверь. И что же я увидел? Машенька сидела на стуле, чуть растрепанная ото сна, и задумчиво расчесывала распущенные волосы. На ней был надет шелковый милый халатик, а под ним была видна очень тонкая батистовая сорочка. Но, главным было не это. Девочка села так, что ворот халата сполз с ее плеча, обнажив полностью одну из маленьких грудей. О, мне хватило лишь нескольких мгновений, чтобы рассмотреть совершенную по форме грудь этой юной прелестницы. Она напоминала мне половинку маленького садового яблока. Машенькина кожа сияла ослепительной белизной. На ней не было ни единого пятнышка или прыщика. Всюду идеальный и ровный тон, почти божественный тон юной нимфы. Её кожа походила на кожу античных красавиц с полотен Энгра. А сосок торчал, словно нераскрытый бутон розовой фиалки.