Книга Флорентийская блудница, страница 118 – Лана Ланитова

— Не понравилась, значит, твоему дяде твоя возлюбленная Василиса?

— Эх, не знаю я, Володя, как у вас, у дворян, такое бывает. Но скажу только за нас, купцов. Никто мою Василису и близко не собирался рассматривать. Довольно было узнать лишь о том, кто у неё родители, и что у них за душой.

В ответ Владимир хмыкнул:

— У нас, дорогой мой, Макар Тимофеевич, примерно такая же картина. По любви мало кто женится. Все больше по расчету.

— Вот, как услыхал дядюшка о том, на кого я глаз свой положил, так и устроил мне настоящий разнос. Отругал меня и даже ударил пару раз плетью. Все старался мысли дурные из головы моей выбить. А я что? Я делал вид, что слушаюсь его. Башкой кивал, словно сивый мерин. А толку-то? Знаю, что Василиса бы эта ушла из моих мыслей разве что вместе с головой.

Но Пантелеймон Захарович слов на ветер не бросал. Он загрузил меня еще больше работой. Так, что я вечерами от усталости с ног валился. Валиться-то я валился, а на рассвете вновь брел к её дому – только бы одним глазком на неё взглянуть. И знаете что? Моя зазноба прознала о том, что дядя мой против нашей женитьбы. А узнав, изменила свою тактику. Она стал со мною такой ласковой, да приветливой, что я ее теперь и не узнавал. Словно другой человек передо мной. Стала меня ласково Макарушкой звать. Говорила, что, дескать, полюбила меня. Грустила часто. Даже слезы лила. Это потом я понял, что все эти слезы были ничем иным, как притворством. Но тогда я настолько был счастлив от ее любви ко мне, что у меня даже возникали мысли о побеге. Я предлагал Василисе сбежать на вольные хлеба, в Кубанскую степь. И жить там самостоятельно, без дядюшкиных денег. Но моя зазноба была против такого расклада.

Макар вздохнул, а после продолжал:

— Если вы думаете, что снисхождение ко мне и слезы сделали ее уступчивей, то вы ошибаетесь. Мы так и не стали с ней близки. Она всё время мне твердила о собственном целомудрии. Она настаивала, что честь свою бережет для единственного и любимого мужа. Что только венчание снимет с неё непорочность. Я за всё время только трижды поцеловал ее в губы. Да и поцелуи эти были вырваны мною лишь силой, да обманом.

За то время, пока я работал на дядюшку словно проклятый, а по утрам, на заре, таскался к дому Пенкиных, я отощал так, что дядя подумал о том, что я заболел чахоткой. Вид у меня и вправду был изможденный. Дядя не на шутку переполошился. Призвал лучших докторов и даже священника, чтобы он молитвы надо мною прочел. Доктора, как водится, ничем толком не помогли. Советовали больше пить молока и высыпаться. А священник наоборот оказался толковым и мудрым человеком. Он выспросил у меня о том, как я живу. Все подробности. Пришлось ему всё рассказать, как на духу. Исповедовался я перед ним. Даже заплакал от потрясения. А тот выслушал меня внимательно и пошел в горницу к дяде. Я не слышал их разговора. Слышал только, что кричал батюшка на моего дядьку. Ругал его будто. Когда дверь отворилась, услыхал я только одну фразу:

— Ты от жадности своей и глупости сгубишь своего племянника. Против бога ты идешь, Пантелеймон.

На следующий день дядька поехал к Пенкиным свататься.

— Вот как! – подивился Владимир. – Лихо. Все бы так…

— Да, я и сам не мог поверить в собственное счастье. Пенкины, конечно, согласились. Мне кажется, что они были до того изумлены приходом таких важных сватов, что даже не скрывали своей явной радости. Ладно, долго рассказывать не стану. Скажу только, что в начале осени мы уже сыграли свадьбу. Народу на свадьбе было немного. Но, верите, братцы, я от внезапного счастья так ошалел, что без вина ходил, словно пьяный. Выйду, бывало, во двор ночью и рыдаю от умиления, повторяя: «Спасибо тебе, Господи, за то, что я такой счастливый». Я и вправду был таким счастливым, что мне аж перед людьми совестно было. Все казалось, будто другие люди жутко несчастные, ибо не дано им такого счастья, что мне привалило.